Эстер Уотерс
Шрифт:
— Да ты только глянь на деревья, — сказала Эстер. — Я ни разу не была в деревне с тех пор, как уехала из Вудвью. Если, правда, не считать Далвича — это где Джекки рос, там тоже вроде деревни.
Жители лондонских предместий вступили в тенистую аллею, обсаженную каштанами и ракитником. Весна запоздала в этом году, и каштаны были кое-где еще в цвету, в белых свечках, а пожухшие соцветия поникали, словно подвески; лучи солнца покрывали листву тонкой позолотой, и на красноватую землю ложились прозрачные тени. Но вскоре приятную прохладу аллеи сменил знойный солнцепек дороги, по которой усталые лошади с трудом тащили в гору тяжелые экипажи. Деревья вдоль обочин закрывали обзор; кроны деревьев и придорожная трава были белы от поднятой в воздух пыли; под деревьями расположились разносчики со своим товаром
Но вот живая изгородь кончилась, и наши путешественницы увидели, что стоят на вершине залитого солнцем холма; на выжженной траве паслось несколько стреноженных осликов.
— Это и есть дерби? — спросила Сара.
— Надеюсь, ты не жалеешь, что притащилась сюда?
— Понятное дело, нет, милочка, но только где же весь народ? Куда подевались все эти шикарные экипажи?
— Сейчас увидите, — сказал старик Джон и принялся объяснять. — Белое здание — это главная трибуна. Финишный столб — чуть дальше, перед ней.
— А откуда они побегут? — спросила Сара.
— Во-он, оттуда, от той группы деревьев. Пойдут прямо через дроковую пустошь к повороту.
Огромная толпа людей заполняла вершину противоположного холма; за холмом был виден край плато, полого поднимавшегося вверх, кое-где поросшего кустарником и опоясанного на горизонте деревьями.
— Вон там, где деревья, — это и есть поворот. — Старик Джон произнес эти слова с восторгом и волнением и тут же принялся описывать, как лошади появляются там, на фоне деревьев. — Они спускаются с холма вон по той ложбине и кончают скачку как раз напротив нас, у «Кольца Бернарда».
— Как! Там же полно народу! — воскликнула Сара.
— Полиция всех разгонит оттуда. Заставит взобраться на холм.
— И Уильям там, пойдем к нему, — сказала Эстер.
— Я, кстати, немного проголодалась, а ты как? У него там корзинка с закуской… Но, черт возьми, сколько народу! А это кто — глянь!
Внимание Сары привлек к себе мальчишка, пробиравшийся сквозь толпу на высоченных, футов в восемь, ходулях. Время от времени он что-то выкрикивал, подтягивал свои широкие штаны и ловил монеты, которые бросали ему в его остроконечный колпак. Кареты и шарабаны продолжали подкатывать. Взмыленных лошадей тотчас распрягали, и грумы вместе с лакеями устанавливали экипажи так, чтобы из них было лучше видно. Затем лакеи принимались вытаскивать корзины с вином и закусками; замелькали в воздухе расстилаемые скатерти, и к ним мгновенно устремился разный народ — бродячие музыканты, гадалки, ребятишки, выклянчивающие подачки, — и вокруг модных серых фраков и шелковых зонтиков тотчас развернулась оживленная деятельность особого рода. А в тени оград спали, растянувшись на земле те, кто попроще, придавая всему вид огромного вокзального зала: из-под нолей надвинутых на лицо шляп торчали чубуки глиняных трубок, коричневые от загара руки раскинулись по серой траве.
Неожиданно старик Джон заявил, что ему надобно с кем-то повидаться: один приятель обещал снабдить его самыми последними сведениями относительно некой лошадки… Эстер, Сара и Джорнеймен втроем отправились разыскивать Уильяма. Вычурно одетые мужчины стояли на высоких табуретах вдоль ограды; у всех были огромные бутоньерки в петлицах, большие полевые бинокли через плечо и сумки; над каждым на куске белого полотна, натянутого между двух вбитых в землю шестов, красовалась соответствующая
— Чем могу вам услужить сегодня, сэр? — наперебой кричали они, заприметив брошенный в их сторону взгляд какого-нибудь хорошо одетого господина. — На дерби, на дерби, играйте на дерби… Поставьте и выиграете, возьмете приз, либо второе-третье место… Семь к одному, минус два-три процента, семь к одному, минус два-три, старая фирма, старая фирма… — Словно перезвон колоколов, и каждый старался быть голосистее другого.
У подножия холма в защищенной от ветра ложбине кто-то уже раскинул просторную удобную палатку. Джорнеймен сказал, что это палатка вест-эндских евангелистов. Он считал, что проповедник вполне может удовольствоваться своим собственным обществом, и они задержались у фургона с бочками уотерфордского эля. Одну бочку уже сняли с фургона и установили на маленьком столике, и все алчущие разбирали кружки с пивом. Вокруг были разбросаны небольшие парусиновые навесы, и оттуда то и дело доносилось:
— Прохладитесь, прохладитесь!..
Солнце уже поднималось к зениту, и последние ватные клочки облаков уплывали вдаль. На жаркой синеве неба отчетливо выделялась большая трибуна — вся в черных точках, словно потолок в мухах. Под беспощадными лучами солнца в неподвижности застыли палатки, кареты, таратайки, импровизированные подмостки, рекламы букмекеров. Даль тонула в знойном мареве. А в долине, на всем пространстве квадратной мили реяли флаги и полотнища реклам и колыхалась толпа — кто распивал пиво, кто покуривал трубку, кто метал биты в «Тетушку Салли», кто кружился на деревянном коне в карусели. И через эту орущую, потную толпу продирались Эстер, Сара и Джорнеймен в тщетных поисках Уильяма. В толчее невозможно было даже понять, спускаются они с холма или взбираются на него, и лишь усталость в ногах могла дать на это ответ. Наконец Сара заявила, что с нее хватит, больше она не ступит ни шагу, и лишь с большим трудом удалось уговорить ее пройти еще немного. Но вот Джорнеймен увидел знакомые широкие плечи.
— Вот и вы! Чем могу вам служить, уважаемые дамы? Десять к одному, минус три-четыре процента. Подходит вам?
— Корзинка с закуской подошла бы нам куда больше, — сказала Сара.
Подбежал какой-то малый, позвякивая двумя монетами по полкроны.
— Какая ставка на фаворита?
— Два к одному! — крикнул Уильям. Две полкроны исчезли в его сумке, и, ободренный, он начал выкрикивать еще громче: — Старая фирма, старая фирма, не забывайте старую фирму! — Широкая, веселая улыбка играла на его лице — эта улыбка всегда привлекала к нему немало клиентов. — Ставьте в дерби, ставьте в дерби!
Люди всех возрастов и всех сословий устремлялись к Уильяму, чтобы сделать свои ставки, и дело шло бойко; он не мог даже присоединиться к женщинам, хлопотавшим возле корзины с закуской; они с Тедди будут весьма признательны, заявил он, если им принесут выпить, и чем больше, тем лучше.
— Имбирного пива с каплей виски, пожалуй, будет в самый раз, верно, Тедди?
— Верно, хозяин, по мне, так лучше не надо… А на Ежевику-то мы уже столько ставок набрали, что можно, думается, и спустить очко.
— Ладно, Тедди… А может, дамы соорудят нам два-три добрых сандвича?.. Ты, верно, осилишь два-три сандвича, Тедди?
— Думается, осилю, хозяин.
В корзине сыскался отличный кусок ростбифа, и Эстер приготовила мужчинам хорошие сандвичи, не пожалев на хлеб масла и на мясо горчицы. Когда она принесла сандвичи, Уильям наклонился и шепнул ей на ухо:
— Ты моя голубка! Ни у кого на свете нет такой женушки!
Эстер покраснела от удовольствия и рассмеялась, и если оставалась в ее сердце хоть капля горечи за все причиненные ей страдания, то в эту минуту она растаяла бесследно. Впервые она всем сердцем почувствовала — это ее муж, впервые полностью ощутила то душевное слияние, в котором и заключен смысл брачного союза, и поняла: этому человеку она будет предана до конца дней своих.