Эстер Уотерс
Шрифт:
— Я не хочу уходить от тебя, папа.
— Нет, сынок, ложись спать. Мне надо побыть вдвоем с твоей матерью. — Голос больного упал до шепота. — А что ты мне обещал, помнишь?.. Насчет скачек… Люби мать… Нет лучше матери, чем твоя, на всей земле.
— Я буду работать для мамы, слышишь, папа, я буду работать для нее.
— Ты пока еще мал, сынок. Но как подрастешь, будешь помогать матери, я уверен. Она когда-то крепко поработала на тебя… Прощай, мой мальчик.
Умирающий был весь в испарине, и Эстер время от времени утирала ему лицо. Вошла миссис Коллинз. В руках у нее был оловянный подсвечник с огарком свечи. Уильям жестом показал, чтобы она убрала свечу куда-нибудь в сторонку. Миссис Коллинз поставила подсвечник на стол, так, чтобы свет не резал больному глаза.
— Вы поможете Эстер уложить меня в гроб?.. Я не хочу, чтобы это сделал кто-нибудь еще. Та, другая соседка, мне не по душе.
—
Эстер снова утерла ему лоб, и он показал рукой на подушки, чтобы она их поправила, — говорить он уже не мог. Миссис Коллинз шепнула Эстер, что, похоже, конец близок, и, движимая каким-то жутким болезненным любопытством, пододвинула себе стул и уселась. Эстер то и дело вытирала капельки пота, выступавшие у Уильяма на лбу, потом вытирала ему шею и грудь, тоже покрывавшиеся испариной. Взгляд Уильяма был устремлен в темноту, пальцы непроизвольно шевелились, но Эстер всегда безошибочно угадывала его желания. Она приготовила ему воды с коньяком и, видя, что он не может пить из стакана, принялась поить его с ложечки.
Больной пробыл в полудремотном состоянии почти до десяти часов. Когда часы на каминной полке пробили десять, Эстер отвернулась, чтобы достать коньяк. Свеча, принесенная миссис Коллинз, зашипела и потухла. Завиток дыма поднялся в воздух над обугленным концом фитиля. Огонь угас мгновенно, словно свеча и не горела вовсе… Эстер увидела, что мрак сменил свет, и услышала голос миссис Коллинз:
— Мне кажется, все кончено, дорогая.
Эстер резко обернулась.
Голова Уильяма слегка склонилась к плечу.
— Он умер?
— Да. Я всегда вижу, когда отлетает душа. Лицо становится таким холодным и словно застывает. Но мы сейчас проверим… Есть у вас зеркальце?
Эстер молчала. Миссис Коллинз предложила:
— Я подымусь наверх.
Каким маленьким казался его профиль на подушке.
Миссис Коллинз спустилась по лестнице с зеркалом в руке.
— Подержите голову. Если он еще дышит, зеркало замутится.
Эстер повиновалась.
— Он умер, не дышит. Видите, голубка, зеркало совсем не замутилось.
— Я хочу помолиться. Помолитесь вместе со мной.
— Да мне и самой хочется помолиться. Молитва так облегчает душу.
XLVI
Она стояла на платформе, глядя вслед удаляющемуся поезду. Редкие кусты скрывали изгиб железнодорожного полотна; над кустами поднимался белый пар и таял в серых вечерних сумерках. Еще секунда — и последний вагон скроется из глаз. Белый шлагбаум медленно опустился над рельсами.
Небольшой сундучок, выкрашенный красновато-коричневой масляной краской, она поставила возле себя на скамью. Ей было лет тридцать семь, тридцать восемь с виду; коренастая, крепко сбитая, с короткими руками и мозолистыми ладонями, она была одета в потрепанную черную юбку и вытертый на швах жакет, слишком легкий для такого сырого ноябрьского дня. У нее были мягкие черты лица, в серых глазах отражалась врожденная рассудительность саксонской расы.
Носильщик предложил ей отправить ее сундучок завтра утром в Вудвью. Дорога туда вот по этой улице прямо. Усадьбы никак не минуешь. Сначала будет небольшая рощица, за ней — ворота и сторожка. Глядя на пустынную полосу земли между холмами и каменистым берегом, она думала о том, как бы ей переправить свой сундучок в Вудвью сегодня же вечером. Маленький городок вокруг пустынной гавани, казалось, одряхлел еще больше, еще больше был похож на выброшенное на берег разбитое судно, и Эстер, выйдя за переезд, заметила, что и домишек тут не прибавилось; все было как восемнадцать лет назад: чугунные ограды, кусты лавра, вышитые салфеточки на спинках кресел… Да, восемнадцать лет назад погожим июньским днем она впервые шла по этой дороге. И на этом вот самом месте остановилась и задумалась: удастся ли ей удержаться здесь на должности судомойки. Ей вспомнилось, как она жалела, что у нее нет нового платья, но подбадривала себя надеждой, что можно подпоясаться красной шелковой лентой, и ее пестрое ситцевое платьице будет выглядеть не так уж плохо. Ярко светило солнце, и она встретила Уильяма: он стоял, прислонясь к ограде, и курил трубку… Восемнадцать лет минуло с тех пор — восемнадцать лет тяжелого труда, страданий, разочарований. Столько событий произошло за это время, что многое стерлось у нее в памяти. Работа в разных домах; годы, прожитые у этой славной, душевной женщины, мисс Райс; потом встреча с Фредом Парсонсом, и снова Уильям; замужество, пивная, крупные выигрыши и крупные потери, душевные муки, смерть — она прошла через все, что может выпасть на долю человека. А сейчас все это вспоминалось ей как сон.
Последние деньги ушли на лечение Уильяма и на его похороны, и когда она с Джеком вернулась домой с кладбища, ей пришлось разменять свой последний соверен. Она прижала сына к груди — он стал уже высоким пятнадцатилетним подростком — и разрыдалась. Но она не объяснила ему причину своих слез, сказала только:
— Мы здесь больше не можем оставаться. Теперь, после смерти отца, нам это не по карману.
И они переселились в трущобу, где плата была всего три шиллинга шесть пенсов в неделю. Если бы Эстер была совсем одна на всем белом свете, она снова устроилась бы в какой-нибудь дом служанкой. Но она не могла заставить себя расстаться с сыном и стала подыскивать поденную работу. Не легко ей было браться за это после жизни в собственном доме, где она сама была хозяйкой и держала слугу, но что поделаешь, приходилось снова идти на поденную, чтобы как-нибудь свести концы с концами, пока Джек не станет на ноги. Однако скребла ли она полы, убирала ли всю квартиру — этот случайный труд оплачивался так скудно, что Эстер вскоре поняла: на такой заработок ей не прожить. Пришлось оставить сына и пойти работать служанкой. Когда положение ее стало безвыходным, она нанялась на работу в кафе на лондонском шоссе. Весь свой заработок, шесть шиллингов в неделю — ей приходилось отдавать Джеку, и он должен был как-то на это существовать. О себе Эстер не думала, — пока ее не подвело здоровье, она все перенесет.
Кафе помещалось в невысоком кирпичном доме; четыре его окна подслеповато смотрели на улицу. На каждом из них было выведено белой масляной краской: «Постели хорошо проветриваются». А вывеска, прибитая к столбу возле бокового входа, оповещала, что чай и кофе всегда к услугам посетителей. На задней стороне вывески сохранилась реклама обойщика, и яркие краски брюссельских ковров, казалось, подчеркивали убогую обстановку кафе.
Порой по утрам в кафе заглядывал какой-нибудь рабочий; в обеденные часы могла появиться супружеская пара. Случалось, что они вытаскивали из кармана кусочки бекона или сырой бифштекс.
— Не поджарите ли вы это для нас, миссис?
И только часам к девяти вечера начиналась настоящая торговля и продолжалась до часа ночи, когда в кафе еще стучался какой-нибудь последний запоздалый гуляка. Основной доход поступал от сдававшихся внаймы коек. Лучшие комнаты иной раз шли даже по восемь шиллингов за ночь, а еще четыре койки сдавались по четыре пенса за ночь, они помещались в подвале, где Эстер стояла у большой лохани, стирая простыни и одеяла, или мыла сковородки, в те часы, когда с уборкой комнат на втором этаже было покончено. Под кухней находилась еще комната с двуспальной кроватью. А на втором этаже хозяин, умевший плотничать и столярничать, ухитрился использовать каждый самый крохотный уголок, чтобы впихнуть в него кровать, и весь дом был похож на соты. Сам хозяин спал на чердаке под крышей, а для его экономки, красивой молодой женщины, сыскалось местечко в углу коридора. Эстер и ребятишки — хозяин был вдовец с детьми — спали в кафе на досках, положенных на высокие спинки скамеек. На доски стелили матрацы и простыни, и спавшим на этом возвышении казалось, что они могут дотянуться рукой до потолка. Эстер спала с младшим ребенком — пятилетним малышом; два мальчика постарше спали в другом конце комнаты, у входной двери. Старшему мальчику шел пятнадцатый год, он был слабоумный, однако помогал по дому, умел застилать кровати и зорче всех в доме следил за тем, чтобы никто из жильцов не стянул простыню или одеяло. Эстер не могла забыть, как он садился на постели ранним утром, зажигал свечу и протирал стекло окна, чтобы его лучше было видно с улицы. Если все койки были заняты, он отрицательно качал головой, а когда находилась свободная койка, показывал на пальцах, какая за нее плата.
Хозяин был высокий тощий мужчина с узким лицом, длинным носом и седеющими волосами. Он был весьма немногословен и однажды удивил Эстер, когда как-то вечером резко остановил парочку, собиравшуюся подняться на второй этаж.
— Это ваша жена? — спросил он.
— Да, это моя жена, все в порядке.
— Что-то она больно молода с виду.
— Она старше, чем кажется.
— С такими не знаешь, что и делать, — сказал хозяин, обращаясь то ли к Эстер, то ли к своей экономке. — Спроси у них брачное свидетельство, они наверняка сунут тебе какую-нибудь бумажку.