Эстер Уотерс
Шрифт:
— Наденете зеленый галстук, сэр?
Уильям кивнул. Пышный шелковый галстук цвета морской воды был длиной по меньшей мере в ярд.
— Я притащил вам желтую бутоньерку, сэр. Вденете сейчас или уложить пока в портплед?
Уильям покосился на бутоньерку.
— Пожалуй, будет малость крикливо, а? — сказал он. — Подождем, пока не прибудем на место. Клади в портплед.
Поверх всего положили полоску картона; на ней золотыми буквами по зеленому фону было начертано; «Уильям Лэтч, Лондон» — и ее надлежало прикрепить к тулье белого цилиндра. Сапоги на толстой, в три дюйма, подошве упрятали в ящик, на котором Уильяму предстояло стоять, выкрикивая свои ставки. Оставалось прихватить с собой кусок полотна, прикрепленный к двум деревянным шестам; на полотне — тоже золотыми буквами — стояло: «Уильям Лэтч, пивная «Королевская голова», Лондон.
День был пасмурный, лишь изредка проглядывало солнце, и когда экипаж проезжал по мосту Ватерлоо, округлые очертания собора святого Павла по одну сторону реки и прямые контуры верфей и пакгаузов по другую нерезко выступали из серой дымки. На улицах было полно молодых людей, порой в толпе мелькало девичье голубое платье. На вокзале их уже поджидали Джорнеймен и старик Джон, но Сары нигде не было видно. Уильям сказал:
— Этак мы опоздаем. Придется ехать без нее.
Лицо Эстер омрачилось.
— Не можем мы без нее ехать. Обожди малость.
И в ту же минуту белое муслиновое платье мелькнуло в сером сумраке вокзала, и Эстер воскликнула:
— Вот, верно, и она!
Оберегая свои прически и шляпки, женщины отважились обменяться лишь легкой имитацией поцелуя, а Уильям сказал:
— Ну, болтать будете в поезде, у вас впереди еще целый час, чтобы обсудить ваши туалеты. Идите в вагон, идите в вагон! — И он чуть не силком заставил их подняться в вагон третьего класса. Женщины расположились у окна. Они не виделись столько лет, и так много им нужно было сказать друг другу, что ни одна не знала, с чего начать. Первой заговорила Сара.
— Спасибо, что ты вспомнила про меня. — И, понизив голос, прибавила: — Значит, ты вышла замуж, и, подумать только, все ж таки за него!
Эстер рассмеялась.
— И в самом деле, странно, как оно обернулось.
— Ты мне должна все, все рассказать, — заявила Сара. — Чудно, что мы с тобой ни разу не повстречались за это время.
— Маргарет рассказывала мне про тебя.
Из полутемного вокзала поезд выкатился на яркий солнечный свет. Лучи солнца нестерпимо жгли лицо и руки сквозь стекло окна. Поезд мчался на уровне верхних этажей домов, почти на уровне красных и желтых печных труб, мимо пустырей, грузоподъемных кранов, свалок железного лома, сложенных штабелями железнодорожных шпал, пестрых плакатов, светящихся реклам, огромных газовых резервуаров — черных, округлых, оплетенных металлическими сетками, — мимо, а порой и выше, стройных церковных шпилей, и огромный Лондон оставался позади: голубоватые кровли, зеленые пятна парков растаяли в туманной утренней дымке. Поезд промчался под бесчисленными арками виадука, а навстречу ему по черной железнодорожной насыпи неслись в вихре крутящихся колес другие поезда, спеша доставить многотысячную армию служащих из пригорода к месту их повседневного труда. А тряские вагоны катились все дальше и дальше, порой застревая перед какими-нибудь унылыми палисадниками, где на веревках развевались розовые юбки и белые рубашки. Узенькие улочки сбегали вниз с холмов; здесь уже не было трамваев, исчезли даже омнибусы, только кое-где виднелись фигуры одиноких пешеходов — это пошли пригороды. Когда поезд остановился в Клапхеме, в вагон хлынула толпа завсегдатаев скачек — все в серых плащах, с большими биноклями через плечо, — и поезд покатил дальше, через унылость кирпичных джунглей, которые, по словам старика Джона, сорок лет назад были еще цветущей долиной.
Мужчины покуривали трубочки и с удовольствием слушали бесконечные истории старика Джона о былых временах, когда он с Хозяином и самыми знаменитыми в ту пору в скаковом мире людьми езживал на лошадях по этой дороге. Эстер уже успела рассказать Саре, при каких обстоятельствах довелось ей встретиться с Маргарет, и Сара начала расспрашивать ее про Уильяма — как же это они все-таки поженились в конце концов. Поезд снова остановился на какой-то маленькой станции, и все залюбовались синим небом с белыми перышками облаков. Однако старик Джон считал, что эти облака не предвещают ничего хорошего, и женщины начали поглядывать на перекинутые через руку плащи.
Проехали выгон, где паслись коровы и какая-то одинокая лошадь, потом миновали небольшой погост, и неожиданно Лондон снова дал о себе знать: снова — квартал за кварталом — голубые крыши, снова одноликие доходные дома. Но этот пригород был уже последним. Перед окнами вагона возник первый кедр и за ним — первый теннисный корт.
Цветущий луг за купой пышно разросшихся деревьев, простенькая, обветшалая церквушка, бескрайние поля еще зеленых хлебов, стайки птиц в пронизанном солнцем воздухе и ленивые облака, уплывающие вдаль, уступающие место чистой голубизне долгого июньского дня.
XXXII
Было решено, что Уильям облачится в свой букмекерский наряд в «Летящем орле». Гостиница — прямоугольное строение, с портиком и колоннами — стояла на пересечении дорог неподалеку от железнодорожной станции. Уже в этот ранний час мимо текла река лондонцев. Лошади пили из деревянных корыт, возницы пили в трактире за стойкой. Девушки в светлых платьях угощались пивом вместе с молодыми людьми. Небольшая часть лондонцев проезжала мимо, не останавливаясь, спеша поскорее попасть на скачки. Длинная вереница экипажей сворачивала на перекрестке в одном направлении. Посреди дороги гарцевал полицейский на ладном копе. Лакеи в красных ливреях стояли на запятках карет и четырехколесных шарабанов, звуки медных рожков сотрясали воздух. Экипажи всех родов и видов катили по дороге — один запряженные парой, другие в одну лошадь; погромыхивали фаэтоны, вышедшие из употребления полвека назад; появлялись даже тележки, запряженные осликами. Эстер и Сара были поражены количеством торговцев с тачками, по старик Джон заявил: это сущие пустяки по сравнению с тем, что творилось здесь пятьдесят лет назад. В тот год, когда Эндовер взял дерби, дорога еще за семь-восемь миль до Эпсома была запружена так, что ни проехать, ни пройти. По полчаса стояли, не двигаясь. А сколько было веселья, смеха! Герцоги перешучивались с разносчиками; а теперь уже все не то.
— Боже милостивый! — воскликнула Эстер, когда Уильям появился перед ними в своем букмекерском одеянии. — Да я бы тебя и не узнала.
Уильям и в самом деле выглядел ослепительно в своем клетчатом костюме с зеленым галстуком и желтым цветком в петлице, на голове — белый цилиндр с золоченой надписью на кокарде: «Мистер Уильям Лэтч, Лондон».
— Ну еще бы, — сказал он. — Ведь ты никогда не видала меня в этом наряде. Я неплохо выгляжу, верно? Но мы здорово запаздываем. Мистер Норт предложил подвезти меня, да у него только два места. Нам с Тедди надобно отправляться, а вам-то спешить некуда. Скачки начнутся еще не скоро. А прогуляться пешком здесь одно удовольствие, да и недалеко — не больше мили. Эти джентльмены будут вас сопровождать. Вы ведь знаете, где меня найти? — сказал он, обращаясь к Уолтеру и старику Джону. — Позаботьтесь о моей жене и мисс Тэккер, хорошо? — И с этими словами он прыгнул следом за Тедди в шарабан и покатил прочь.
— Ну уж это, я бы сказала, нахальство, — заявила Сара. — Укатил себе в шарабане, а нас оставил шлепать по дороге пешком.
— Ему нужно занять место на холме, иначе он не соберет ставок, — сказал Джорнеймен. — А у нас еще уйма времени, скачки не начнутся раньше часа.
Дорога навеяла на старика Джона мысли о былом, снова развязав ему язык, и он предался воспоминаниям о тех великих днях, когда сэр Томас Хейворд три раза подряд ставил против фаворита. Пятнадцать тысяч фунтов против десяти тысяч. Последнюю ставку он делал уже на ипподроме, но герцог отказался ее принять, заявил, что к этому моменту ставки на поле уже закончились. Так что сэр Томас потерял только тридцать тысяч фунтов, а не сорок пять. Эта история привела Джорнеймена в восторг, но Сара так поглядела на старика, словно хотела сказать: «Ноги моей больше не будет на этих скачках, неужто мне весь день торчать в обществе таких двух стариканов…»
— Пойдем вперед, — шепнула она Эстер, — пускай себе толкуют о своих скачках. — Дорога шла полем, огненным от лютиков; за полем был пруд; трое подвыпивших рыболовов тупо глазели на воду, — Слышишь, что они говорят, сколько здесь рыбы? — сказала Сара.
— А ты не слушай, — сказала Эстер. — Знала бы ты, как я, чего можно наслушаться от пьяниц, ты бы их на пушечный выстрел обходила… А до чего ж тут хорошо. Воздух-то какой теплый, легкий.
— Нет уж, хватит с меня деревни. До смерти рада, что вернулась обратно в город. За двадцать фунтов в год не соглашусь больше работать в поместье.