Эстер Уотерс

Мур Джордж Огастас

Они спустились в широкую ложбину, где стоял неумолчный стрекот последних сверчков; здесь все ласкало глаз: стройные деревья, японский павильон, изысканно вознесенный на вершину небольшого кургана, и волнистая цепь холмов на горизонте с их виллами и зелеными террасами, спускающимися к подножью. Они взобрались по крутой тропинке на холм и увидели поля и риги — живописную окраину Рэя. Уильям заговорил о скачках в Честере:

— Не такой уж это большой ипподром. Захудалая дыра. И, между прочим, не каждая лошадь может там бежать.

Свернув направо и оставив Рэй позади, они пошли в гору по весьма неказистой, унылой и длинной улице, застроенной маленькими, словно игрушечными домиками, с маленькими, какими-то неживыми с

виду палисадниками. Потом они снова долго поднимались на холм, на вершине которого был пустырь с редкими деревьями. Маленький мальчик бросился им навстречу, спотыкаясь о кучи шлака, о разбросанные повсюду жестянки из-под консервов. Что-то подсказало Уильяму, что это его сын.

— Этот ребенок свернет себе шею, черт побери, если не поостережется, — задумчиво пробормотал он.

А у Эстер вся горечь поднялась со дна души, и чтобы утвердить свое полное и нераздельное обладание ребенком, она молча прижала Джекки к груди, ни словом не объясняя присутствия Уильяма, словно его здесь и не было, и тут же нарочно принялась расспрашивать сына о таких предметах, о которых Уильям не мог иметь никакого представления.

Уильям с нежностью глядел на сына, ожидая, чтобы Эстер их познакомила. А мать и сын были так счастливы, были так поглощены друг другом, что совсем забыли об элегантном господине, стоявшем рядом. Но вот Джекки внезапно взглянул на незнакомого мужчину, и Эстер вдруг почувствовала легкий укол совести.

— Джекки, — сказала она, — этот господин приехал, чтобы познакомиться с тобой. Знаешь, кто он?

— Нет, не знаю.

Эстер совсем не хотелось, чтобы в Джекки пробудилась любовь к отцу, и все же в эту минуту ей стало жаль Уильяма.

— Я твой папа, — сказал Уильям.

— Нет, вы не папа. У меня нет папы.

— Почему ты так думаешь, Джекки?

— Мама сказала, что мой папа умер, когда я еще не родился.

— Мама могла ошибиться.

— Если бы мой папа не умер, когда я еще не родился, он бы уже давно приехал повидаться с нами. Пойдем, мама, пойдем чай пить. Миссис Льюис жарит лепешки; они у нее совсем сгорят, если мы будем тут стоять и разговаривать.

— Конечно, сыночек, но только этот господин говорит правду. Он твой отец.

Джекки молчал, и Эстер сказала:

— Я говорила тебе, что твой отец умер, но я ошиблась.

— Хочешь, пойдем вместе к тебе домой? — спросил Уильям.

— Нет, благодарю вас. Я лучше пойду с мамой.

— Он всегда дичится чужих, — сказала Эстер. — Робок больно. Ты его сейчас оставь, он потом сам подойдет и поговорит с тобой.

Они направились к домам. Возле каждого домика имелся незамысловатый цветничок, и над ветхими изгородями покачивались желтые нимбы подсолнухов. Они остановились перед маленькой калиткой, и в окне показалось круглое лицо миссис Льюис. Минуту спустя она была уже у двери и радушно приветствовала гостей, направлявшихся к дому по выложенной кирпичом дорожке. Однако, увидев рядом с Эстер Уильяма, она умерила пылкость своих восторгов. Она учтиво посторонилась, пропуская вперед этого красивого господина, и, когда все прошли в кухню, Эстер сказала:

— Это отец Джекки.

— Вон оно что! Подумать только! А я-то было… Очень рада познакомиться. — Затем, заметив красивую золотую цепочку поперек жилета, элегантный покрой костюма и уверенную, непринужденную манеру себя держать, говорившую о том, что карман гостя не пуст, она еще жарче рассыпалась в любезностях.

— Уж как мы рады видеть вас, сэр. Не будете ли так любезны присесть? — И она подала Уильяму стул, обмахнув сиденье передником. Затем, обернувшись к Эстер, сказала: — Садись, моя голубка, сейчас подам чай. — Миссис Льюис была из того сорта женщин, которые, несмотря на то, что тесемки их передников с трудом сходятся на талии, сохраняют удивительную живость движений и речи. — Надеюсь, сэр, вы останетесь довольны тем, как мы его воспитали. Все

старались сделать, что только могли. Он очень хороший мальчик. Мы с матерью даже иной раз немножко ревнуем его друг к другу, а мальчик все-таки не избалованный. Зря хвалить не хочу, а все ж скажу: ведет он себя прекрасно. Бывает, конечно, иной раз немножко строптив, но больших проказ за ним не водится, и кому-кому, а уж мне-то вы можете поверить, я ведь растила его с самого, можно сказать, младенчества. Джекки, дорогой, почему ты не подойдешь к папе?

Джекки — худенький, высокий не по возрасту мальчик, стоял возле стула матери в своей излюбленной позе, — заплетя ногу за ногу. Темные волосы тяжелыми густыми завитками окружали его детское личико, и из-под этой копны волос его большие лучистые глаза украдкой поглядывали на отца. Миссис Льюис велела ему вынуть палец изо рта, и, получив это напутствие, он неуверенно шагнул к Уильяму; вид у него был довольно удрученный. Некоторое время он молчал, но все же позволил Уильяму обнять себя за плечи и притянуть поближе. Наконец, не отрывая глаз от кончиков своих башмаков, он спросил хотя и угрюмо, но доверчиво:

— А вы правда мой папа? — И добавил вдруг, пытливо поглядев Уильяму в глаза: — Только без обмана, ладно?

— Я не собираюсь обманывать тебя, Джекки. Я твой самый настоящий папа. Что ты про меня скажешь? Ты, правда, кажется, уже заявил, что папа тебе не нужен?

И Уильям покосился на Эстер, а та, в свою очередь, — на миссис Льюис.

Джекки не сразу ответил на вопрос. Подумав немножко, он сказал:

— Если вы мой папа, почему не пришли повидаться с нами раньше?

— Боюсь, это довольно длинная история, Джекки. Я был далеко, в чужих краях.

Заметно было, что Джекки не прочь узнать побольше про «чужие края», и Уильям ждал, что с языка ребенка сорвется вопрос. Но вместо этого Джекки неожиданно обернулся к миссис Льюис и сказал:

— А лепешки не пригорели? Я, как только маму увидал, побежал к ней навстречу со всех ног.

Эта детская мгновенная смена настроений заставила их рассмеяться, и неловкость пропала. Миссис Льюис сняла блюдо с лепешками с полки в очаге и начала разливать чай. И дверь и окно были распахнуты, и умирающий луч заката окрашивал в нежные тона чайный стол и спокойно-умиротворенное лицо матери, следящей взглядом за своим сыном, за всеми его столь знакомыми ей повадками, и исполненное живого любопытства лицо отца, сидящего по другую сторону стола. Уильям с искренним восхищением приглядывался к сыну, ловил каждое его слово, каждый взгляд, и все наполняло его удивлением и радостью. Джекки сидел между матерью и миссис Льюис. Он, казалось, понимал, что настал такой момент, когда ему дозволено съесть столько лепешек, сколько в него влезет, и он так и поступал, не отрывая глаз от блюда и заранее намечая, какую лепешку возьмет, как только разделается с той, которую держит в руке. Чаепитие почти все время протекало в молчании: два-три замечания о погоде, предложение выпить еще чашечку чайку… Мало-помалу до сознания миссис Льюис дошло, что у Эстер с Уильямом не все ладно и что ей следует оставить их вдвоем. Она надела чепчик и сняла с вешалки шаль. Обещалась заглянуть к соседке, пояснила она. Всего на полчасика, они же не уйдут, не дождавшись ее? Уильям поглядел ей в спину, обдумывая, что он скажет Эстер, когда миссис Льюис уже не сможет его услышать.

— Этот наш с тобой сын очень славный малыш. Ты была ему хорошей матерью, сразу видно. Эх, если б только я знал…

— Нечего об этом толковать. Что сделано, то сделано.

В открытую дверь они видели, как их сын качается на калитке. В вечерней тишине прохожие появлялись и исчезали, словно призраки. Взгляды отца и матери были прикованы к маленькой раскачивающейся взад и вперед фигурке. Оба они не знали, что сказать. И оба ощущали бремя ответственности, которой была чревата эта минута. Наконец Уильям промолвил: