Эсса

Муратова Ника

Сколько я ни пыталась разобраться в этой традиции, я так ничего и не поняла. Когда бедные родственники отдают своих детей более богатым, это хоть как-то объяснимо. Но не финансовое положение определяло традицию обмена детьми. Зачастую дети, конечно, попадали к более богатым родственникам, и те их нещадно эксплуатировали как прислугу. И это считалось нормальным – дети получали возможность ходить в школу и отрабатывали это домашним трудом. Но бывало и наоборот. Особый пункт – если у женщины умер муж и она осталась одна, без мужской опеки. Тогда разослать своих детей по родне являлось

просто обязательным. Причем отправить их следовало туда, где была полная семья, так как считалось, что без мужчины в доме должного надзора ребенок не получит. Мне рассказывали о случаях насилия над детьми со стороны приемных родителей, но истинную статистику не знает никто. Внутрисемейный позор здесь никогда не выносят на суд общественности и закона.

Эсса остался в тот же день, когда Мамаду его привел.

– Ты можешь прийти завтра.

– Нет, мадам, я могу начать работать сейчас. Если мадам не против.

– А тебе далеко ехать до дома?

– Да. До моей деревни далеко. До дома дяди Мамаду тоже не близко.

– Дяди? Он тебе не отец?

Тогда-то Эсса и рассказал мне свою историю. Совершенно обычным тоном, как будто так и надо.

– А почему тебя отдала мама, Эсса?

Пожал плечами:

– Вы же знаете, у нас так принято.

– Но кто более состоятельный, семья твоих родителей или твоей тети?

– Одинаково.

– А где живут твои родители?

– Вверх по реке, на другом конце страны.

– Ты их часто видишь?

Покачал головой, глядя куда-то вдаль:

– Два года назад видел мать. А отец умер года три назад. Я его почти не знал, не видел.

– Почему? Он не навещал тебя?

– У него много жен и ферма, ему было некогда.

– Но ты же ездил к нему.

– Да. Но я жил в доме матери, отец приходил на какое-то время и уходил.

– Тебе хорошо жилось у тети?

Смеется:

– Да.

– Это они заплатили за твое образование?

– Нет, мать с отцом посылали денег до девятого класса, а потом миссионеры спонсировали.

– Так тебе сколько лет-то?

– Восемнадцать.

– Правда? – Я недоверчиво окинула его взглядом. – А я думала пятнадцать – шестнадцать.

Засмеялся.

– То есть тетя и ее муж даже не платили за твое образование?

– Нет. Я много болел в детстве, почти все время болел. И мать решила, что, может быть, мне будет лучше у тети, в ее семье, что их место для меня плохое, раз я болею.

– Это ей кто-то посоветовал?

– Наверное. Может, марабу [1] сказал, что мне там плохо.

– А у тети тебе стало лучше?

Опять смеется:

– Не помню. Говорят, лучше. Сейчас не болею же!

Я окинула его взглядом. Ну да, не болеет. Но худой, как палка. Откормить его, что ли, за эти несколько недель. От меня не убудет, а он хоть чуть-чуть подкожного жира нарастит. Даже мускулов у него почти не видно. Ноги крепкие, а руки – тонкие. Даже странно. Нехарактерно для местного парня.

1

Марабу – целитель.

– Знаешь, Эсса, ты не обижайся,

но я никак не могу понять этот ваш обычай. Особенно в твоем случае. Может, я и не права, но мне кажется, приемная мать никогда не станет относиться к ребенку как к родному. Всегда будет разница между своими и приемными. Ну, скажи, так ведь?

Кивнул. Уже без улыбки:

– Да, всегда будет разница.

– Ты это ощущал?

Поджал губы.

– Эсса, ты злишься на мать? Ну, вот за то, что она так поступила, отдала тебя?

– Нет.

Решительно ответил, не задумываясь.

– Почему я должен злиться? Это наш обычай, так принято. Она сделала то, что должна была. И она помогала мне всю жизнь.

И с чего это я решила играть в психолога и копаться в его прошлом? Зачем задаю такие вопросы? Это не облегчит ему жизнь. Его детство уже позади. Теперь у него другой этап.

– Ладно, Эсса, не обижайся. Не обиделся?

– Нет.

Улыбнулся во весь рот.

– У меня тут вашего жареного риса осталась целая кастрюля. Хочешь?

Недоверчиво посмотрел на меня. Потом кивнул.

– Тогда возьми сам, в холодильнике. Только кастрюлю потом вымой. Я пошла работать.

Пока я читала свои бумаги, краем глаза все же наблюдала за Эссой. Он разогрел рис на плите, немного испуганно включая газовую горелку. Потом поел руками прямо из кастрюли и старательно вымыл кастрюлю, выскребая каждую прилипшую рисинку. Затем оглянулся, прошелся по комнатам.

– Я немного уберусь, мадам?

– Здесь убирали уже.

– Но пыльно. Я сделаю лучше. В отелях плохо убираются, не для себя ведь. Вон сколько пыли оставили. Как будто никогда не убирались вообще.

Он взял тряпку и тщательно и очень медленно стал вытирать пыль на всех полках, осторожно приподнимая предметы. Он меня отвлекал, я не могла сосредоточиться.

– Эсса, хватит мельтешить. И так все чисто.

Он расстроился. Испугался, что я недовольна.

– Хорошо, мадам.

Убрал тряпку в шкаф.

– Может, помыть машину?

– Она в офисе. Сядь где-нибудь. А еще лучше иди домой. Придешь завтра.

Эсса кивнул и еще оглядел комнату. Лицо его просветлело.

– А можно я на рынок схожу, мадам? Куплю фруктов?

– Это хорошая идея. Я тебе дам денег, но у меня только евро, ты разменяй на рынке сам.

– Нет проблем, мадам!

Он чуть ли не вприпрыжку побежал на улицу, радостный, что нашел себе дело. Откуда такое подобострастие, даже удивительно. Он не был похож на других зиганшорцев. И все рассказы о хитроватых, ленивых африканцах совершенно не подходили ему.

В тишине работать было легче. Я начала писать вступительную часть отчета, отмечая те места, где информация отсутствовала или была недостаточной. Мне придется встретиться с некоторыми представителями власти, чтобы восполнить эти пробелы. Список получался внушительным, но все же я надеялась уложиться в срок. Через два часа я подняла голову и увидела, что Эсса вернулся. С корзиной ярких фруктов, аромат которых немедленно заполнил всю комнату. Я уже успела устать от писанины и была рада отвлечься.