Если я останусь
Шрифт:
Адам белеет от такого внезапного напоминания о действительности, и Брук резко и осуждающе вздергивает брови. Все становятся серьезными.
Ким покашливает.
— Кхм, нам ничего не даст, если Брук устроит шоу в вестибюле. Нужно пойти наверх, и кто-нибудь крикнет, что здесь Брук Вега. Это может помочь. Если нет, тогда петь. Все, чего мы на самом деле хотим — это выманить пару любопытных медсестер, а за ними и ту вредную старшую. Как только она выйдет из палаты и увидит в коридоре всех нас, она будет слишком занята, чтобы заметить, что Адам пробрался внутрь.
Брук оценивающе разглядывает
— Похоже на план. Давайте живенько, ребятки.
Я отстаю, наблюдая, как процессия хипстеров несется через холл. Беззастенчивый шум их тяжелых ботинок и громких голосов, опьяненных ощущением срочности и важности, рикошетом отдается в тишине больницы и вдыхает немного жизни в это унылое место. Помню, я смотрела по телевизору передачу о домах престарелых, в которых разрешается заводить собак и кошек, чтобы взбодрить пожилых и умирающих людей. Возможно, всем больницам стоит приглашать хулиганистых панк-рокеров, чтобы придать живительный импульс сердцам чахнущих пациентов.
Группа останавливается перед лифтом, бесконечно ожидая достаточно пустого, чтобы увезти всех сразу. Я решаю, что хочу быть рядом со своим телом, когда Адам проберется в палату. Интересно, смогу я почувствовать его прикосновение? Пока они ждут у лифтов, я тороплюсь к лестнице.
Я отсутствовала в палате интенсивной терапии больше двух часов, и здесь многое изменилось. На одной из пустовавших коек теперь новый пациент — мужчина средних лет. Его лицо напоминает картину сюрреалиста: половина выглядит нормальной, даже красивой, а вторая — месиво крови, марли и швов, как будто кто-то просто-напросто оторвал ее. Возможно, это огнестрельная рана. У нас здесь бывает множество несчастных случаев на охоте. Другой пациент, который был так плотно забинтован, что я не могла разобрать, какого он пола, исчез. На его (или ее) месте лежит женщина, чью шею фиксирует специальная штуковина вроде воротника.
А я теперь отключена от респиратора. Вспоминаю, как соцработница говорила моим бабушке, дедушке и тете Диане, что это положительный сдвиг. Я останавливаюсь, пытаясь уловить в себе какие-то новые ощущения, но ничего не чувствую — по крайней мере, физически. Так продолжается с утра, с тех пор, как я в машине слушала Третью виолончельную сонату Бетховена. Теперь, когда я дышу сама, моя стена машин пищит гораздо меньше, так что и медсестры ко мне подходят реже. Сестра Рамирес, единственная здесь с маникюром, то и дело поглядывает на меня, но она занята новым парнем с половиной лица.
— Опухнуть! Это что, Брук Вега? — вопрошает кто-то невозможно фальшивым тоном за автоматическими дверями палаты.
Я никогда раньше не слышала, чтобы друзья Адама говорили как в дурацких подростковых фильмах. Видимо, это у них больничная, подвергнутая санитарной обработке версия «охренеть».
— В смысле, Брук Вега из «Бикини»? Брук Вега, которая была на обложке «Спин» [28] в прошлом месяце? Здесь, в этой самой больнице?
На этот раз говорит Ким. Она произносит слова как шестилетняя девочка, зачитывающая строчки из школьной пьесы о группах пищевых продуктов:
28
Американский музыкальный журнал.
— Да, это я, — звучит хриплый голос Брук. — Я здесь, чтобы протянуть руку рок-н-ролльной помощи всем людям Портленда.
Пара молоденьких медсестер — те, которые, возможно, слушают популярное радио или смотрят канал Эм-Ти-Ви и слышали о «Бикини», — поднимают головы, на их лицах читается взволнованный вопрос. Я слышу, как они шепчутся, желая посмотреть, правда ли это Брук, или, может быть, просто радуются перерыву в рутине.
— Да, это правда я. Я решила спеть маленькую песенку, одну из моих любимых. Она называется «Ластик», — говорит Брук. — Кто-нибудь из вас, ребята, хочет мне подстучать?
— Мне нужно что-нибудь, чем можно стучать, — отвечает Лиз. — У кого-нибудь есть ручки или что-то в этом роде?
Теперь медсестры и санитары в палате уже всерьез заинтригованы и движутся к двери. Все разворачивается передо мной, словно в кино. Я стою рядом со своей кроватью, глядя на двойные двери, и жду, когда они откроются. От нетерпения я едва сдерживаюсь. Я думаю об Адаме, о том, как успокаивают его прикосновения, когда он рассеянно гладит мне шею сзади или дует горячим воздухом на мои холодные руки, тогда я просто лужицей растекаюсь.
— Что происходит? — вопрошает старшая медсестра.
Внезапно все сестры поворачиваются к ней, они больше не торопятся увидеть Брук. Никто не пытается объяснить, что там, снаружи, известная поп-звезда. Момент упущен. Я чувствую, как напряжение сменяется разочарованием. Дверь не откроется.
Брук начинает громко распевать «Ластик». Даже а капелла, даже сквозь двойные автоматические двери ее прекрасно слышно.
— Кто-нибудь вызовите охрану. Сейчас же, — рычит старшая медсестра.
— Адам, лучше просто иди туда! — кричит Лиз. — Сейчас или никогда. В атаку!
— Иди! — орет вдруг Ким, как армейский командир. — Мы тебя прикроем.
Дверь открывается. Внутрь вваливаются больше полудюжины панков, Адам, Лиз, Фитци, еще какие-то незнакомые мне люди и, наконец, Ким. Снаружи Брук по-прежнему поет, как будто это концерт, ради которого она и приехала в Портленд.
Когда Адам и Ким врываются в палату, они выглядят решительно, даже радостно. Я поражена их стойкостью, скрытыми в них силами. Мне хочется запрыгать, болея за них, как я обычно делала на детском бейсболе Тедди, когда он добегал до третьей базы и направлялся «домой». Трудно поверить, но, глядя на Ким и Адама в действии, я тоже почти чувствую себя счастливой.
— Где она? — кричит Адам. — Где Мия?
— В углу, рядом с кладовкой! — кричит кто-то. Только через секунду я понимаю, что это сестра Рамирес.
— Охрана! Взять его! Взять! — вопит сердитая медсестра.
Она выделила Адама из всех прочих пришельцев, и ее лицо розовеет от злости. В палату вбегают два больничных охранника и два санитара.
— Слышь, это что, Брук Вега была? — спрашивает один, налетая на Фитци и толкая его к выходу.
— Кажись, да, — отвечает второй, хватая Сару и выставляя ее за дверь.