Если вчера война...
Шрифт:
— Это тоже я? — Пугающе тихо спросил Сталин. — Тоже моя вина?
— Отчасти — да. И ваша тоже. Но еще не поздно все изменить. Еще не поздно...
— Ты правда так думаешь?
— Да. И, надеюсь, именно поэтому я здесь. Я, товарищ...
В раскрывшейся двери показалась лысина Поскребышева:
— Товарищ Сталин, вы просили...
— Позже. — Мгновенно обретший стальную твердость голос Иосифа Виссарионовича словно сдул не вовремя появившегося секретаря. Крамарчук же как ни в чем не бывало продолжил:
— Да, товарищ Сталин, я хочу изменить нынешнее положение вещей! Знаете, там, в моей реальности, именно Гитлер в какой-то мере заставил нас взглянуть
— Революции в белых перчатках не делаются, — буркнул Сталин. — Хочешь изменений? Значит, и крови не бойся, готов к ней будь. Не замараться, товарищ Ккрамарчук, никак не получится.
— А я и не боюсь, товарищ Сталин. Просто хочу, чтобы именно крови как раз и было поменьше. По краине мере нашей крови.
— Ладно, подполковник. — Вождь вернулся за стол, подобрал брошенную трубку, брезгливо смахнул ппямо на пол рассыпавшиеся табачные крошки. — Верю я тебе. И не только из-за бумажек этих мерзких. — Пожелтевший чубук зажатой в кулаке трубки указал на протокол допроса журналистки. — Главное, что я тебя понял. Ты ведь до конца решился идти, до самого конца, каким бы он ни был, этот конец. Потому и не боишься, потому и такие опасные веши мне говоришь. А тру сы и вруны так себя не ведут. Ты свой выбор сделал подполковник, и не ошибся, теперь бы мне не оплошать. Давай перекусим, а после еще поговорим...
«Кремлевский» завтрак, как обозвал его про себя Крамарчук, оказался более чем скромным: судя по всему, перекусить в устах Сталина означало именно перекусить, и ничего более. Иосиф Виссарионович и вовсе практически ничего не ел, ограничившись парой стаканов крепкого чая с сухарями, Юрий же заставил себя проглотить несколько бутербродов и выпить чашку кофе, между прочим, весьма недурного. Еду принес, конечно, не сам Поскребышев, а немолодой сержант госбезопасности с равнодушными глазами профессионального убийцы. Дождавшись, пока он заберет поднос с остатками завтрака, Сталин откинулся на спинку кресла и с видимым удовольствием закурил.
— Продолжаем, товарищ Крамарчук? Документы твои я очень хорошо проштудировал. По правде говоря, я эти дни и не спал-то почти, все происходящее понять пытался. Вот ты говоришь, что одной из главных наших ошибок был удар по православию, подрыв свободы вероисповедания, так? А почему? Обосновать можешь?
— Могу, товарищ Сталин. — Этого вопроса Крамарчук в любом случае ожидал. — Только можно вначале вопрос?
Собеседник нахмурился и настороженно кивнул.
— Разве не вы еще в двадцатых называли атеисту ческую литературу «антирелигиозной макулатурой»? По краайней мере, наши историки приводят подобное высказывание в одной из ваших записок.
— Пприводят, да... — Похоже, подполковнику сошенно неожиданно удалось удивить собеседника. — Чтож хорошие у вас историки, хоть и неправильно молодежь учат. Да, говорил. И от слов своих не отказываюсь.
— Зачем же тогда церкви-то рушить было? Мнение ваше об историках я охотно принимаю, но тут с ними согласен: этим вы сильно народ против советской власти настроили . Вы ведь, товарищ Сталин, великорусскую и интернациональную идею всячески поддерживали, тех же грузинских национал-уклонистов в пух и прах разнесли, а тут? Нет, с одной стороны, я вас прекрасно понимаю, нужно было ввести новую идеологию, отделить церковь
— Знаешь, подполковник, давай мы эту тему прикроем. Пока. Или ты все-таки хочешь от меня ответ услышать?
— Да нет, пожалуй, не хочу. Главное, что я сам высказался.
— Дипломат из тебя хреновый, подполковник, врать не умеешь, — усмехнулся Вождь. — А ведь я могу ответить. Только зачем тебе мой ответ, если ты мне сам о молебнах перед сражениями писал? Этого тебе достаточно? Хорошо, отвечу. Восстановим мы церкви. И преследовать никого больше не станем. А народ? Народ простит. Кто веру свою тогдане предал, тот и без моего вердикта и поныне верует. Ну а остальные — сам понимаешь … Ладно, Крамарчук, хитрый ты хохол, подловил-таки товарища Ста лина. Хорошо, признаю ошибочность этой идеи. Сам знаешь, где я учился. Тем более если ты ничего не напутал, скоро Вера нам ого как понадобится. Что дальше?
— Дальше? — смешался подполковник: чего –чего, а столь легкого признания Сталинымсвоей вины он уж никак не ожидал. — Ну, наверное, о репрессиях стоит поговорить?
— О массовых? — снова усмехнулся тот, явно используя вычитанный где-то в предоставленных наркомом документах термин. — Сколько там ваши современники насчитали, шестьдесят миллионов? Плюс тридцать на войне? Ну-ну... можем и поговорить Только учти, не ты один об этом писал. Так что про обезглавленную армию я в курсе. Про великого стратега Тухачевского, например. Угадал?
— Нет, товарищ Сталин, не угадали. Как раз этого великого полководца я трогать не стану. И бывших товарищей Ягоду с Ежовым тоже, и еще многих. И то, что вы по старой ленинской гвардии частой гребенкой прошлись — правильно. Но ведь были и другие, товарищ Сталин. Я, к сожалению, не историк, конкретных имен не помню, но многие из смещенных со своих постов или репрессированных военачальников могли бы оказаться весьма полезными в грядущей войне.
— Ты ленинское имя-то не трогай, — глухо буркнул собеседник, внезапно невесело усмехнувшись: — А я уж подумал, ты насчет всех тех рядовых рабочих да колхозников, что вместе с великими стратегами, как щепки, под раздачу попали. Если перед кем и буду себя виноватым чувствовать, подполковник, так это перед ними. Если, конечно, буду, да. А насчет остальных. Мы с Лаврентием Павловичем еще посоветуемся, может, ты и прав; может, кое с кем мы и поспешили или ошиблись. Может, и дадим народу послабление, по большому-то счету, и органы, и руководство партийное мы основательно почистили. Пора товарищей из НКВД и укоротить немного, а то и до тебя сигналы поступали. Это все?
— Нет, товарищ Сталин. Ещё о конструкторах вопрос. Знаете, в моей истории бериевские шарашки (услышав последнее определение, Сталин поморщился, но промолчал), конечно, тоже дали результат, и результат неплохой. Это прежде всего авиаконструкторов касается. Но ведь без принуждения они бы и большего добились, верно? К чему ж нам самим себя ограничивать? Нам через год самолеты понадобятся — истребители штурмовики, бомбардировщики. А уж когда про Большую бомбу речь зайдет...
— Погоди, подполковник, не стоит пока об этом, — внезапно остановил его Сталин. — Про бомбу не стоит. А насчет остального? Тут мы тоже с товарищами посоветуемся и примем решение. Я тебя услышал — это главное. Мы подумаем.