Если так рассуждать... (сборник)
Шрифт:
Да, грыз. Да, не купленные, а свои. Оставались в заначке еще с тех времен, когда было можно. Нет, уголовной ответственности не опасается. Нет, в своем. Просто другие времена.
Здесь гражданин в кепке выплюнул скорлупку, отчего Уинстон дернулся и побледнел.
Беседа продолжалась.
Да, времена изменились. Потому что телевизор надо смотреть. Нет, второго пришествия не произошло, во всяком случае он об этом ничего не слыхал. А вот Главный эконом со своего поста смещен…
Руки молодцов опустились. Бармен затоптался на месте, как конь. Гражданин
— Погодите, — с трудом произнес я. (В экстремальной ситуации я всегда стараюсь не торопиться с выводами. Друзья говорят, что в нормальной обстановке я соображаю еще медленнее. Но я уже рассказывал, какие они змеи).
— Погодите, что же теперь будет? А кто назначен?..
Но свободомыслящий гражданин в кепке продолжить беседу о политике не пожелал. Полез в карман, выудил полную горсть семечек, щелкнул и лихо сплюнул шелуху в урну.
— Семечек хотите?
Я машинально подставил ладошку.
— Ешьте. Я хранил их пять лет.
Меня потрепали по плечу, момент — и кепка скрылась из виду. Уинстон держался за сердце. Молодцы-охранники угрюмо поглядывали друг па друга. Семечки были жареные.
Не медля, мы помчались в номер, к телевизору.
Повторяли официальное сообщение. Из него явствовало, что бывший Главный эконом Андрэ Новик сколотил себе банду подручных (почему-то с собачьими головами — я не понял, почему, я был слишком взволнован). Банда проникла в святая святых государственного аппарата, к ведению Отчета, и сумела навязать трудящимся бессмысленную кампанию по борьбе с семечками. Борьба эта пожирала уйму средств и отвлекала народ от решения главной задачи — осуществления 100-процентной экономии. Однако здоровые силы в других Центральных отделах, планетный совет и общественность Больших Глухарей нашли в себе силы, чтобы разоблачить заговор против народа. Семечковая кампания кончилась.
В этом месте Уинстон заплакал. Я уложил его на кровать под балдахином и накапал валерьянки. Сквозь стоны и всхлипывания удалось разобрать, что несчастный бармен вложил все свои деньги в приобретение крупной партии кедровых орешков, которые надеялся выгодно продать. Теперь он остался без средств к существованию, а между тем приходилось кормить три семьи.
Новым Главным экономом назначался Серж Кучка, бывший начальник Центрального отдела по распределению искусств. Было объявлено об амнистии лиц, осужденных за употребление семян подсолнуха и прочих доселе запрещенных продуктов.
Симфонический оркестр грянул торжественный марш. С ликующей улыбкой на экране появился поэт Л. Ольхозянский, с выражением прочитавший свою новую поэму «Наконец-то!» Выступил также кандидат медицинских наук Ф. Сигал-Сигайло, который рассказал о целебных свойствах сушеных семечек и об их благотворном влиянии на производительность труда.
Снова грянул марш, а затем на экране появился новый начальник Центрального отдела Главного эконома Серж Кучка.
В чеканных выражениях он поздравил народ, свободный отныне от тирании семечковой банды. Тут опять пошло что-то о собачьих головах —
— Отныне и навеки каждый житель планеты вправе щелкать семечки, сколько ему заблагорассудится. Общественные закрома открываются для всех — за вполне умеренную плату. Пользуйтесь, мои дорогие сограждане!
Серж прослезился, но овладел собой. Лицо его стало суровым и решительным.
— Сограждане, не могу не предупредить о грозной опасности, нависшей над общественными запасами. Беда надвигается на наши светлые города!
Его глаза засверкали.
— О господи, — еле слышно простонал с кровати Уинстон. — Что они там еще придумали?..
— Мыши! — загремел над планетой голос Главного эконома, усиленный миллионами телевизоров. — Они грозят нам! Они расплодились при попустительстве банды Новика, ныне сэкономленной и занесенной в Отчет вместе с предводителем. Наша задача — остановить нашествие! Все на борьбу! Все на великую беспощадную борьбу с мышами! Долой грызунов!
На этой высокой ноте Серж Кучка завершил свою речь, и вновь заиграли марши.
Уинстон слабо попросил еще валерьянки.
— Держи ее! — раздирательно крикнули в коридоре.
Бармен поперхнулся и облился лекарством. Я на цыпочках подкрался к двери, выглянул.
По коридору, сопя, мчался человек с безумными глазами. Он был в пижаме и держал в руках ведро. За пижамным человеком бежали (в порядке следования): пожилая благообразная горничная, растрепанная до последней степени и со шваброй; швейцар; неизвестный в белом фраке с пистолетом в одной руке и дирижерской палочкой в другой; два юных лифтера, орущих на ходу хором: «Мы первые увидели! Мы первые увидели!». Замыкал погоню чей-то ребенок неясного пола, замурзанный и сопливый настолько, точно с рождения не сморкался.
Первым моим побуждением было подставить ножку тому, с ведром, и посмотреть на кучмалу. Но тут юные лифтеры завизжали пронзительно:
— Уйдет! Дяденька, там щель!
Пижамный с хрястом припечатал ведро к полу перед собой и упал сверху грудью.
— Моя! Не подходи! — ревел он, суча ногами.
Догонявшие сгрудились вокруг. Пожилая горничная бросила швабру и зарыдала. Неизвестный в белом фраке почесал палочкой за ухом, выругался с акцентом. Лифтеры хором канючили: «Отдайте, дяденька! Это мы увидели!». Ребенок неясного пола сосредоточенно ковырял в носу.
Из-под живота пижамного человека выскочила мышка. Хвостик ее был полуоторван и держался на ниточке. Мышь пискнула, шмыгнула между ног швейцара и дернула обратно по коридору. Погоня с ревом устремилась вслед. В авангарде бежал замурзанный ребенок. Пижама плелась следом, держась за поясницу и плача от горя.
Я тихонько прикрыл дверь и сел на постель к Уинстону.
— Судя по накалу страстей, награда не меньше тысячи…
— Тысяча пятьсот, сударь, за каждую голову, только что передали, — отозвался бармен. Он находился в позе распятого: руки раскинуты, ноги вместе, голова свесилась набок — все один к одному, только лежа.