Если нам судьба...

Лукина Лилия

— Если ты его упустишь, я убью тебя собственными руками, и суд меня оправдает.

Когда, уезжая, Игорь хотел вернуть мне ключи от квартиры, которые я ему дала, я попросила:

— Тигруля, пусть они будут у тебя. Я не знаю, приедешь ли ты ко мне еще когда-нибудь или нет, но оставь мне надежду, что однажды я вернусь домой и застану тебя здесь.

И действительно, как-то раз в июле, забежав днем домой за оставленными документами, я почувствовала, войдя, запах жареного мяса — на кухне стоял по пояс голый Игорь и колдовал над плитой.

Он повернулся, глянул на меня своими окаянными глазищами и сказал:

— Мэм, кушать подано.

Уже позже, когда наши отношения приобрели несколько упорядоченный характер, и я иногда позволяла себе взбрыкнуть, он говорил это короткое слово — «Мэм?», и в его интонации было все сразу: «Ну, и чего ты петушишься?», «И надолго ли тебя хватит?», «Ты же знаешь, что я все равно сильнее» и снисходительное «Ну, ладно уж, поиграй». А я в ответ произносила с покаянным видом: «Сэр», признавая его полное превосходство.

Мы никогда не говорили о любви, не строили никаких планов, просто каждая наша встреча была для меня праздником и, как мне казалось, для него тоже.

14 декабря 2001 года Игорь позвонил мне, чтобы поздравить с днем рождения, и совершенно неожиданно для меня сказал:

— Ты знаешь, а я никогда не был зимой в деревне. Так надоела слякотная Москва… Хочется на природу, в лес, на лыжах с ружьишком походить.

Он знал, что мои родители живут в деревне, и давал мне понять, что хочет с ними познакомиться. У меня от счастья голова закружилась:

— В любое время, Игорек. Когда у тебя свободная неделя найдется, а лучше две?

— До Нового года я из рейсов не вылезаю, а вот приеду на праздники, Аленушка, там и решим.

Это был наш последний разговор. Он не приехал на Новый год и даже не позвонил. А когда я 1 января позвонила ему на работу, чей-то удивленный женский голос сказал:

— А вы разве не знаете? Он же чуть больше двух недель назад в автомобильной катастрофе погиб.

Она продолжала еще что-то говорить, но я ее не слышала. Мой мир рухнул, в сердце вошла раскаленная игра, в глазах потемнело, и больше я не помнила ничего.

Я очнулась на полу, в руке по-прежнему была зажата телефонная трубка, из которой доносились пронзительные короткие гудки. Они словно говорили мне: «Все. Все. Все».

Голова гудела, а в уши как будто ваты натолкали, но все равно откуда-то издалека мне слышались какие-то непонятные звуки. Я с трудом сообразила, что кто-то нажал и не отпускает кнопку звонка и одновременно бьет ногой в дверь. Еле-еле поднявшись, я кое-как доплелась до двери и открыла ее — там стоял Николай.

— Ты что?! — возмущенно заорал он, но осекся и растерянно спросил: — Что случилось?

— Игорь погиб… — произнеся вслух эти два слова, я до конца поняла их страшный смысл и, сцепив зубы, застонала от охватившего меня невыносимого отчаяния.

— Ленка, ты чего несешь?! Ты с ума сошла?! — Николай схватил меня в охапку, оттащил в кухню и попытался напоить водой, но я мотала головой

и только стонала. Мою душу раздирала такая боль, что хотелось умереть, чтобы только не чувствовать ее.

— Лена, Леночка, ты поплачь, тебе легче будет, — Колька гладил меня, как маленькую, по голове. — Не рви себе сердце, поплачь…

Но слез не было. Я обхватила руками голову, на которую как будто тугой обруч надели, и он все продолжал и продолжал сжиматься, раскачивалась из стороны в сторону и стонала.

Николай полез в холодильник, достал бутылку водки, которую я приготовила на Новый год и, естественно, так и не открыла, и налил мне полный стакан.

— Пей! — сказал он, поднося его к моим губам. — Пей! Так надо! Считай, что это лекарство.

Давясь и захлебываясь, я выпила водку, и по телу разлилось тепло. Потом у меня в душе вдруг словно какой-то клапан открылся, и я, нет, не заплакала, я завыла, давая выход той боли, которая грозила разорвать меня. Я сползла на пол и скрючилась, севши на колени. Я все так же раскачивалась, держась за голову, но могла уже что-то произносить.

— Нет, — выла я. — Я не верю… Этого не может быть… Этого не должно быть… Это неправда… Он не мог умереть… Это нечестно… Я не смогу без него жить… Я не хочу без него жить… Зачем мне жить, если его нет…

Все то, что происходило со мной в тот день и всю следующую неделю, я знаю только со слов Николая, который унес мой пистолет, спрятал все острые предметы, срезал с балкона веревки и, перетряхнув мой гардероб, забрал даже пояса от платьев. Он нашел гвозди и забил балконную дверь так, чтобы я не могла туда выйти. Уходя от меня поздно вечером, он запер меня и унес ключи.

Он приходил ко мне каждый день до и после работы и пытался хоть чем-то накормить, но я не могла есть. Я только пила, загоняя себя в состояние беспамятства и бесчувствия. Потому что, стоило мне очнуться, на меня снова наваливалась эта непереносимая боль, и я шла к холодильнику. Постепенно я выпила все, что было в доме, и стала скандалить, требуя, чтобы Николай или выпустил меня из дома, или приносил что-нибудь сам. Тогда, поняв, что ему одному не справиться, Николай позвонил моим родителям, приехал папа и забрал меня в деревню.

Увидев меня, мама ахнула. Она уложила меня на диван, села рядом, стала гладить по голове и говорить те милые, добрые слова, которые умеют говорить только мамы. И я, наконец, впервые заплакала. И мама плакала вместе со мной от бессилия отвести беду от своей любимой доченьки и от жалости ко мне: Ведь я предупредила их, что приеду вместе с Игорем, о котором они знали по моим рассказам и фотографии, и ждали нас двоих, заранее радуясь моему счастью.

Они выхаживали меня, как тяжелобольную, не оставляя ни на секунду одну, видимо, Николай предупредил, что от меня можно всего ожидать. А я лежала, смотрела в потолок, и снова и снова перебирала все, что было связано с Игорем. Вспоминала каждое его слово, жест, взгляд.