Если красть, то миллион

Арсеньева Елена

Наконец Ирка заревела, как большая красивая корова, сообразила заслониться ладонями и плача пошла куда-то прочь. Не совсем, впрочем, ушла: притулилась к киоску, дрожа располневшими плечами, на которых трещал замшевый плащик.

Аня, не обращая внимания на зевак, открыла сумку и принялась вытаскивать оттуда Иркины вещички впопыхах перемешанные с детскими. Следовало бы конечно, эту тварюгу оставить в чем есть, но как-то противно хранить хоть какую-то память о ней, да и зачем нести лишнюю тяжесть?

Увязала небогатое имущество в одну из девчонкиных пеленок, подошла

к Ирине:

– Кончай реветь, поганка, предательница! Скажи спасибо, что мы не вызвали милицию! Держи свое барахло.

Ирина неловко прижала к себе узелок, хлопая стеклянными от слез глазами.

Аня расстегнула плащ, кофточку, залезла в лифчик, к которому пришит изнутри потайной карман – всегда, уходя из дому, она надевала этот лифчик, опасаясь коварства Ирины и судьбы! – рванула тонкую, мягкую ткань. Сунула Ирине завернутый в носовой платок тугой нагретый пакет, почему-то остро вспомнив, как Ирина показывала им фотографию своего любовника, отца будущих близняшек.

– Вот здесь две тысячи, как и договаривались. И заруби на носу! У тебя нет никаких прав на наших дочек. По всем документам мы – их родители, ясно? У меня справка из роддома, где написано: мать – Литвинова Анна Васильевна. А ты тут никто! Никто! И пошла вон. Только сунься! Только подойди! Я тебя посажу!

Поняла! Ну так убирайся.

И Ирка медленно пошла вдоль рельсов.

Аня люто оглянулась на мужа. «Если он только сейчас обернется вслед этой поганке! Если только что-нибудь скажет! Если посмеет меня упрекнуть!»

Не обернулся, не сказал, не упрекнул. В полном упоении трогал мизинчиком розовые щечки спящих сестричек, лепеча:

– Дочки! Ах вы, мои доченьки!

И у Ани немного отлегло от сердца, отошла пелена с глаз. Удалось отдышаться. И даже в левом боку перестала колоться игла, которую как-то незаметно удалось туда вонзить зловредной Ирке. Огромная такая, острая игла…

– На какое число у нас билет? – спросила она мужа.

Тот поднял счастливые, влажные глаза:

– Через три дня, а что?

– А завтра есть рейс?

– Сегодня в пять. А что?

Аня посмотрела на часы: только десять утра. Времени вагон!

– Пошли, поменяем билеты. Вылетаем сегодня! Дима внимательно посмотрел на нее и с какой-то робостью согласился:

– Пожалуй, ты права. Однако квартира в Горьком может быть еще не готова.

– Ничего, в гостинице поживем. Лучше уж в гостинице, чем снова так рисковать!

– Да-да, ты совершенно права, Анечка! Кажется, здесь, на вокзале, есть касса Аэрофлота.

Дима слишком резко развернул коляску, и оттуда послышалось тихое, недовольное кваканье. Дима ахнул, снова приподнял кружево покрывала:

– Какую-то разбудил… Тише, плакса! Ань, это кто плачет? Сонечка?

– Нет, это Лидочка, – с нежностью сказала Аня, даже не заглянув в коляску.

Ее голосок она узнала бы из тысячи!

От чувства, с каким Джейсон ступил на перрон северолуцкого вокзала – казалось, будто он священнодействует; в восторге, охватившем его, было нечто мистическое! – ничего не осталось весьма скоро. Городок показался ему весьма

убогим, высотные панельные дома выглядели неряшливо и бестолково. В городке нет никакой поэзии, и Джейсону казалось невероятным, что здесь, среди этого современного мусора, мог расцвести такой прекрасный цветок, каким являлась Соня Богданова. Стараясь не глядеть по сторонам, он прыгнул в такси и велел везти себя на городское кладбище.

Таксист всю дорогу совершенно неприлично пялился в зеркало заднего вида на важного господина, и когда Джейсон встречал этот назойливый взгляд, без труда читал в его голове попытку сообразить, в баксах или деревянных брать плату за проезд. Когда автомобиль затормозил, Джейсон незамедлительно сунул страдальцу две сотенные бумажки и вышел, не дав ему и слова сказать. Такси немедленно развернулось и помчалось прочь, словно водитель опасался, что щедрый пассажир одумается и бросится отнимать одну из бумажек.

Джейсон аж руками всплеснул. Он совершенно забыл попросить таксиста подождать его! Как теперь возвращаться в город? А, ладно, что-нибудь придумаем!

И Джейсон вошел в ржавую калиточку металлического забора, опоясавшего места последнего упокоения.

Погост тонул в зелени – это сразу насторожило человека, привыкшего к чинной размеренности австралийских ухоженных кладбищ. Джейсону сделалось даже как-то не по себе при мысли, что придется войти одному в эти таинственные и пугающие заросли.

"Да почему одному? – попытался приободриться. Возьму с собой сторожа.

Укажет мне номер Сониной могилы, проводит туда…"

Сторожем оказался не чиновник в приличной черной паре и с прилично-унылым выражением лица, а маленький разбитной старикашка с выцветшими, но очень веселыми глазами. Они еще больше повеселели при виде Джейсона.

– Заходи, добрый человек! – завопил он, широким жестом осеняя колченогий стол, покрытый газетой, на которой в живописном беспорядке были набросаны селедочные тушки, ломти белого ноздреватого хлеба, дымилась нечищеная картошка в невероятно грязной кастрюле и громоздилась большая, нарядная бутылка водки «Гжелка», весьма и весьма уважаемой Джейсоном. – Заходи, садись. Вишь, каков ассортимент? Нашел нынче поутру на могилках бутылочку – видать, те мужики забыли, у которых тут вчера машинку раскурочили. Закусочку, картошечку спроворил, а чокнуться не с кем. Ваши-то спятеще. Одному-то пить неспособно, да и для здоровья, говорят, не полезно.

Услыхав про «ваших», которые еще спят, Джейсон понял, что старик принял его за кого-то другого. Он только собрался прояснить ситуацию, но и ахнуть не успел, как в руках у него оказался маленький граненый стаканчик, нежно называемый стопариком, и вилка с насаженной на нее лиловато-белесой селедочной молокою.

– Ну, родимый… – скорбно провозгласил сторож, приподымаясь со стула, – царство небесное!

Как бы ни отдалился Джейсон Полякофф от родимых российских корней, при этих священных словах какие-то струны затрепетали в его душе и заставили принять рюмку, вилку, а потом проглотить водку, зажевав ее жирной, слабосоленой; удивительно вкусной молокою.