Если ангелы падут

Дэнни снова видел перед собой ту девочку.

Когда поезд метро трогался от станции «Колизей», он поднял глаза и обмер, завороженный ее застывшей улыбкой, отрешенным взором и тем, что она не разговаривает.

Совсем.

Она мертва.

Горло ее было перерезано, а тело засунуто в черный мусорный мешок и спрятано в парке «Золотые ворота».

Ей было два года, и звали ее Танита Мари Доннер. Две одиннадцатилетние девочки из средней школы Линкольна обнаружили ее во время экскурсии по естествознанию.

«Она походила на голого пупса», – поведала одна из них, Натали

Джексон, телевидению Сан-Франциско.

Это произошло год назад. Теперь кошмары донимали школьниц уже реже.

У большинства горожан память об убийстве Таниты начала тускнеть, хотя лицо девочки все еще взирало с автобусных остановок, витрин и наклеек на бамперах – образ столь же знакомый району Залива, как мост «Золотые ворота» или Пирамида «Трансамерика». [1] На какое-то время облик девочки стал олицетворением страданий Сан-Франциско. Размытая, зернистая, увеличенная копия цветного снимка: на уговоры мамы улыбнуться Танита робко обнажает свои мелкие молочно-белые зубки. Каштановые волосы прихвачены парой розовых заколок-бабочек. На ней хлопковое платьице с кружевной оторочкой, а к груди она прижимает белого плюшевого мишку. Темные глаза искрятся, как звездочки.

«ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ!» – взывали жирные черные буквы у нее над головой. Ниже значились детали, когда и где Таниту видели живой в последний раз. Двадцать пять тысяч долларов сулилось за информацию, способную привести к поимке убийцы. Но претендентов не нашлось.

Убийца Таниты Мари Доннер по-прежнему разгуливал на свободе.

Поезд мчался по туннелю скоростной системы Залива, а трехлетний Даниэль Рафаэль Беккер все не отводил глаз от плаката с Танитой Мари Доннер.

– Па, а кто это? – спросил он своего отца.

– Не тыкай пальцем, Дэнни. Это так, просто девчушка. Прошу тебя, сиди смирно. Скоро уже будем дома.

Натан Беккер поудобней оперся о спинку сиденья и открыл бизнес-раздел субботней «Сан-Франциско Стар», рассчитывая закончить статью, которую начал читать еще дома, перед тем как вместе с Дэнни отправиться на матч. Натан был сисадмином и на работу в Маунтин-Вью добирался на пригородной. Статья была о его фирме, находящейся сейчас на грани революционного прорыва. Матч оказался тягомотным: «Атлетикс« [2] посрамили «Янкиз». [3] Дэнни заскучал, и на шестом иннинге [4] со стадиона пришлось уйти. Оно и к лучшему: еще предстояло ехать аж в Дейли-Сити за кистями для рисования – Натан обещал их жене, Мэгги. Путь неблизкий, и зря он поддался на упрашивания Дэнни поехать на БАРТе. [5]

Поездами за неделю Натан насытился сверх меры. От магазина до дома надо бы взять такси.

День начинался как обычно летом, по субботам, когда Натан с Дэнни как друзья не разлей вода планировали какие-нибудь вылазки.

– Дэн, а давай махнем сегодня в Окленд, на бейсбол? – предложил за приготовлением омлета Натан.

– А волну гнать будем? – заправски осведомился сынишка.

– Ну а как же.

Дэнни звонко рассмеялся.

Мэгги

в это время еще спала наверху.

Натан взъерошил сыну волосы и стал смотреть, как он ест. Глаза мальчика излучали невинность. «Кровинка моя, чудо чудное». О как он его любил. Черт бы побрал это повышение по службе: теперь от выходных до выходных ребенка предстоит видеть лишь урывками, уходя спозаранку, а возвращаясь, когда Дэнни уже спит; прокрадываться к нему в комнату на цыпочках, как вор, после очередного суматошного дня.

Джордан Парк представлял собой дремливый квартал под сенью пальм, похожих на перьевые метелки, – викторианские дома в окружении лужаек, зеленых и гладких, как бильярдные столы. Оазис для молодых профессионалов, не такой фешенебельный, как Пасифик-Хайтс. Впрочем, сегодня насчет фешенебельности можно было и поспорить. Если бы не Дэнни: он вдруг затребовал отправиться в Окленд подземным экспрессом.

– Поехали лучше на «бимере», [6] Дэн? Опустим верх и двинем.

– Не, па. Я хочу на поезде, как ты. БАРТ, он же прямо под Заливом идет. Снизу.

– Да знаю, что снизу, – вздохнул Натан. – Ладно, давай.

Перед уходом Натан прилепил к холодильнику записку и с неохотой оставил в гараже свой «БМВ». Вместе с Дэнни они отправились на автовокзал, сели на автобус, затем на фуникулер до Эмбаркадеро, где эскалатор со скоростью похоронной процессии опустил их в подземку, петляющую по зоне Залива.

Услышав, как они ушли, Мэгги Беккер поднялась с постели, неспешно приняла душ, надела халат и заварила чайничек «Эрл Грей». Наслаждаясь одиночеством и спокойствием в доме, она уютно устроилась на диване в гостиной и приступила к чтению журнальной рубрики искусств. Спустя какое-то время она надела потертые джинсы, свободный свитер и поднялась наверх в свою студию – просторную яркую комнату с фанерным полом и окнами от пола до потолка с видом на внутренний дворик, где розарий и верхушки деревьев обрамляли вид на небольшой парк с искусственным прудом, по глади которого скользили лебеди. Это было святилище Мэгги.

Здесь она оплакивала выкидыш своего первого ребенка, утраченного из-за падения со стремянки (Мэгги тогда клеила обои в детской). Врачи сказали, что ее матка получила повреждение и отныне шансы успешного вынашивания ребенка не более трех к десяти. Предложили вариант усыновления. Несколько месяцев спустя Натан начал оставлять ей брошюры из агентств.

Мэгги выбрасывала их в мусорную корзину, отказываясь позволить жестокой, уродливой случайности лишить ее материнства.

Натан это понял.

И именно здесь, во время наблюдения за лебедями, молитвы Мэгги оказались услышаны. Она тогда носила под сердцем Дэнни и, прижав руки к животу, молила Бога о позволении оставить ей этого ребенка.

И Господь ей внял.

Их малютка, живой и здоровый, появился на свет посредством кесарева сечения. Наречен он был Дэниелом (по отцу Натана) и Рафаэлем (в честь итальянского художника, чье творчество Мэгги боготворила). Дэнни был ее светом, ее ангелом, ее надеждой. Рождение ребенка воскресило супружескую любовь, а в Мэгги еще и пробудило художественные устремления, увядшие было с потерей их первого ребенка. Здесь, на перестроенном чердаке, Мэгги создала ряд вдохновенных акварелей, снискавших спрос в арт-галерее ниже по полуострову.

Мэгги сняла парусину, укрывающую незаконченный пейзаж, выбрала нужные кисти; вдохнула пряный аромат красок, мешающийся с веющим в окно запахом свежескошенной травы.

Такого умиротворения в своей жизни она не испытывала давно.

Поезд подъехал к следующей станции. Разъехались автоматические створки дверей. Снаружи в вагон вместе с сутолокой выходящих и входящих ворвался сыроватый воздух. Звякнул сигнал, а вместе с ним механический голос: «Осторожно, двери закрываются!» Через пару секунд дверные створки сомкнулись. Поезд дернулся и поехал, набирая ход по мере углубления в туннель.