«Если», 2010 № 09
Шрифт:
Незнакомец глядел серо-льдистым взглядом, пристальным и цепким. Неприятный взгляд из-под белесых, выгоревших бровей. И волосы белесые. И рыжая борода. Конечно, офицер, вон у него в петлицах и знаки какие-то…
— Еврей? — неожиданно поинтересовался он.
— А… По отцу. А какого?..
— Для полной занозы в задницу мне недоставало еще и еврея, — заметил офицер, засовывая за пояс серебристую «трубу», плюющую молниями.
В голове возник вихрь: бластер, скорчер, плазмоган, разрядник…
— За мной, — распорядился офицер.
— А это? — Олег указал на «дерево».
— Живоглот
Двигался он с грацией крупной кошки.
Вид на алуштинскую долину распахнулся внезапно, когда после непонятно какого по счету изгиба «тропы» они оказались на ровном участке. Незнакомец обернулся, скомандовал:
— Привал, — и опустился на гладкий валун.
Алушты не было. Внизу расстилались буйные джунгли, из которых редкими клыками торчали развалины каких-то сооружений. А в районе набережной, где полагалось находиться курортной поликлинике, высились две колоссальные башни, увенчанные гранеными рубиновыми шарами, сверкавшими свеженалитой кровью.
— Энергостанция, — проследив взгляд Олега, счел нужным пояснить незнакомец. — Работает, все под током. Большая редкость. Садись, — он небрежно указал на соседний валун. — Рассказывай, как ты умер.
— Что? — не понял он.
— Рассказывай, как ты умер, — повторил офицер.
— Я умер?
— Если бы существовала шкала для определения глупости, ты бы вышел за ее пределы, — сказал офицер.
Быстро как-то сказал для такой сложной фразы, словно ругательство произнес. И добавил:
— Я, Дитмар фон Вернер, гауптштурмфюрер СС, отдельный горнострелковый батальон, убит седьмого мая тысяча девятьсот сорок четвертого года во время наступления русских на Севастополь.
Дошло: в правой петлице гимнастерки две рунические «С». В левой — три звезды, две полоски. Точнее, всплыло из памяти. Все, связанное с фашистской Германией, фанатично собирал друг детства Володя, он же и просвещал насчет кто какой кортик носит и какие нашивки да шевроны… Гауптштурмфюрер. СС. Очень даже замечательно.
— Мы тебя уже сутки здесь ждем, — добавил немец. — Говори.
— Меня? — переспросил Олег.
— Тебя, еврей, тебя, — откликнулся эсэсовец. — Ну, так как ты умер?
— Не помню, — буркнул Олег.
Кстати, что вообще помню, подумал он. Пьянки коллегиальные на обсерватории помню. И работу помню. Расчеты и наблюдения, наблюдения и расчеты, и перетряхивание западных научных сайтов, и тоска — кому она здесь нужна, астрономия, надо было ехать в Штаты, когда приглашали… Помню. Своеобычные субботние посиделки с Татьяной в какой-нибудь из многочисленных кафешек и столь же своеобычные финалы этих посиделок. Горы. Походы тире медитации… Вот когда каракурт укусил — помню, такое разве забудешь…
— А говорили, что евреи умные. — Фон Вернер сплюнул между ботинок. — Хочешь сказать, что все это, — он мотнул белобрысой головой, — тебе знакомо?
— Не все, — проговорил Олег. — Но кое-что узнаю…
Гауптштурмфюрер пожал плечами.
— Кое-что и я узнаю, — сказал он. — Запомнишь, пожалуй, когда поползаешь по здешним скалам на брюхе. Ох, и прижали нас русские. Головы не поднять…
— Кто?
— Коты. Раза в два крупнее африканского льва.
Он невольно вздрогнул, но едва заметное движение не укрылось от пристального взгляда немца.
— Не дрейфь, еврей, — усмехнулся тот, поднимаясь. — Пушка со мной. Отобьемся, если что.
Он зашагал к едва заметному прогалу в стене растительности. Не оглядываясь.
— Моя фамилия Сахновский, — сказал Олег ему в спину. — Сахновский Олег Яковлевич. По профессии — астроном. Работаю… Работал на Симеизской обсерватории.
Фон Вернер покосился на него поверх камуфляжного плеча.
— А на кладбище как оказался?
— Что?
— На кладбище, говорю, — повторил гауптштурмфюрер. — Не знаю, в чем дело, но живоглоты обычно предпочитают места упокоения…
Фрагменты образов, слова, никак с ними вроде не связанные, кусочки раздробленной мозаики, рассыпанные по уголкам памяти, сложились в четкую до беспощадности картинку. Резкие боли в спине… Режущая боль в животе… Тошнота… Рвота… Опухоль растет как на дрожжах… Нечем прижечь ранку — ни спичек, ни зажигалки… Впервые острое сожаление, что бросил курить… До ближайшего жилья километров пять… Ну а алуштинское кладбище так и называется — «Пятый километр». Вот откуда неприятное это воспоминание…
— Вспомнил, — заключил эсэсовец. — По глазам вижу. Ну?
— Двадцать пятого мая две тысячи девятого года меня укусил каракурт, — сказал Олег. — И, видимо, до медпункта добраться я не успел…
— Каракурт — это скверно, — отозвался фон Вернер. — Рядового Вирхова тоже кусал каракурт. Бедняге пришлось помаяться. У меня был приказ отправлять с передовой только тяжелораненых. Но Вирхов выжил. Ему оказали своевременную помощь…
Олег слушал, но не треп восставшего из небытия эсэсовца, а себя. Он умер — это ясное, четкое и холодное знание. Он помнит каждую деталь — как непослушными пальцами набирает на мобильнике телефон службы спасения, кричит в трубку, голос срывается от боли… последние судороги и конвульсии. А потом — сразу, без перехода — расплавленный свинец в затылке и призрачно-серое небо над головой. Умер и воскрес. В мире, где на берегу Черного моря обитают птицы с человеческими лицами, деревья охотятся на людей, рыщут в поисках добычи гигантские кошки, а эсэсовский офицер, вооруженный чудо-оружием будущего, ведет русского астронома с половинкой еврейской крови к странному зданию, именуемому энергостанцией.
Долгий переливчатый свист прервал поток размышлений. Олег впился взглядом в льдистые глаза немца. Свист повторился. Вернее, раздался с другой стороны. В ответ.
— Хатули, — процедил немец. — Черт, почуяли… Теперь надо бегом, еврей…
— Если ты еще раз назовешь меня евреем, я не сдвинусь с места!
— Неужели? — насмешливо улыбнулся эсэсовец.
— Да, немец! Зови меня Олегом.
Гауптштурмфюрер снова усмехнулся — на сей раз одобрительно, и протянул ладонь для рукопожатия: