«Если», 2009 № 03
Шрифт:
— Да кто ее знает! — не став утруждать себя разнообразием лексикона, повторил сержант. — Только эти, из спецухи, которая в Таёжном, за ней сюда уже третий раз приезжают. А она бегает.
— Зачем?
— Да кто… — начал было снова сержант, но отчего-то запнулся, почесал под козырьком форменной фуражки и продолжил: — Не знаю. К отцу она сбегает, что ли.
— Так у нее отец здесь?
— Был. Да весь вышел.
— Это как?
— В буквальном смысле. Вышел из дома утром, и все. Нету человека. Сгинул.
— Бич?
— Да приличный вроде. Учителем в Киевке был. Жил с дочкой один, баба померла,
— Подожди, сержант. Ты говорил, за девчонкой из Таёжного приезжали?
— Ага. Только они в этот раз сразу и уехали. Узнали, что она у нас, начальству твоему позвонили, я еще слышал, как эта, которая у них за старшую, твою фамилию называла.
— Мою?!
— Ну, или переспрашивала у твоего шефа, я не понял. Я пошел, короче, а то слышь, Штопор опять до ветру просится.
Аношкин раздраженно бросил тонкую картонную папку на подоконник. Достал за фильтр сигарету из пачки. Поездки ради взял в киоске какие-то фирменные, хотя и подсел со срочной на «Приму». Вот тоже, еще один повод для замечаний. Светлана ему и «Кент» всякий приносила, и еще что-то, а Сергей упрямо травился привычными: «Ну что ты как бомжик, Серёжа? Даже твоей зарплаты на нормальное курево хватит. И я ведь не нищая, а перед подругами неудобно, когда ты свою махру достаешь. Давай я тебе трубку подарю и табак буду покупать. Турецкий. Или эти сейчас есть, сигариллы. Очень симпатично». Сергей привычно отмалчивался, улыбался, обнимал Светлану за плечи, и она обмякала, прижималась к нему упругой высокой грудью, начинала лепетать что-то…
— Эй, лейтенант, — раздался за спиной голос сержанта. — Кончай перекур, принимай клиента!
Сергей тряхнул головой, посмотрел недоуменно на измятую в пальцах сигарету и повернулся.
Девочка была маленькая, худенькая, ростом едва тянула на десятилетнюю. Одета в слишком большой для нее джинсовый комбинезон, делающий фигурку еще тоньше. На светлую кофточку с отложным воротничком каскадом спускались вьющиеся каштановые волосы. А глаза… «И совсем она не белоглазая, как этот парень сказал, — подумал Сергей, — вон они у нее какие… Оленьи».
Девочка посмотрела на Аношкина внимательно и как-то… осторожно.
А потом улыбнулась.
Бабка посуетилась, снова перебирая свои бесчисленные котомки-узелочки-пакетики, затем каким-то немыслимым образом умудрилась уцепить их все разом обеими своими ручками. Бабкины ручки походили на лапки мелкой хищной птицы. Сергей открыл перед ней дверь купе. Закрыл. В купе сразу стало тихо. Перестук колес, поскрипывание вагонного скелета — не в счет.
— Твои штучки? — спросил Аношкин у девчонки. Та сделала удивленные круглые глаза, потом повернула голову к закрытой двери и быстро показала язык.
Нет, бабка Сергею тоже не понравилась. Было в ее суетливости и причитаниях что-то ненастоящее, даже отталкивающее: так суетятся казенные плакальщицы на чужих, безразличных им похоронах. «Девонька-то, ягодка лесная, красавица дочка отцу досталась. Вот помощь-то в старости, а? А чего ж молчим, чего не поздороваемся, а конфетку хочешь?» От бабки как-то сразу
А пока бабка склочничала, девчонка подсела ближе к Аношкину, потрогала кожаную кобуру «макара», висевшую у того на боку и, глядя на Сергея, попросила: «Дай!»
— Еще чего. Это, милая, оружие. Табельное. В чужие руки давать не положено. Тем более, в детские. Ясно?
«Дай!» — потребовала девчонка, и Аношкин вздохнул, достал пистолет, вынул обойму, передернул затвор и спустил сухо щелкнувший курок, направив ствол в сторону и вверх.
— Держи, Редиска. Если что интересно будет узнать, спроси. Я-то с оружием разным с детства, у меня батя — охотник, я сам из берданы белку в глаз бил. А потом, знаешь, десант. И не жалею… Э-э, ты чего?! Ну-ка дай его мне! — Сергей буквально выдернул «Макаров» из рук девчонки.
Потому что в тонких ее руках пистолет стал вдруг вытягиваться, терять свои строгие формы, расплываться. Теперь Аношкин держал его в правой руке, и вокруг металла рассыпалась, таяла голубая искрящаяся дымка. Железо оказалось таким холодным, что жгло руки. Сергей вставил обойму, щелкнул предохранителем и убрал ствол в кобуру. Тут как раз зашла бабка, молча и суетливо собрала последние котомки и вышмыгнула в вагонный коридор. Аношкин, почему-то совсем не удивляясь, легко связал исчезновение старухи с той фигней, которая происходила с его пистолетом.
— Нет, ты мне, Редиска, глазки не строй. Ствол испортила, старого человека выгнала. Как дальше жить будем?
«И ничего я не испортила. Все там целое. А эта бабка-ёжка — вредная. И еще какая-то, я не успела понять, а она сразу убежала», — девчонка выпалила информацию разом, очередью, а потом забралась на полку с ногами, поджала их под себя и уставилась в окошко. За окошком была тайга.
Аношкин тоже поглядел на тайгу, потом на девочку, подумал, что так и не просмотрел содержимое папки, полученной в детприемнике. А сейчас изучать ее было Сергею почему-то неудобно. Глянул на часы: восемь, пять минут девятого. Поезд уже час как идет, Аношкин вспомнил, что во рту у него крошки с полудня не было. И малая только мороженое на вокзале съела. Сергей сомневался, что в приемнике ее чем-нибудь кормили.
— Слушай, Редиска, пойдем пожуем чего-нибудь? То есть не так. Поднимайся, пойдем чего-нибудь пожуем. Без возражений. Что, мороженое? Мороженое у тебя час назад было. И это не еда. Подъем, говорю. Я сам голодный.
В тамбуре столкнулись с теткой-тележницей. Пока она проталкивала мимо гремящую металлическую конструкцию, Аношкин зацепился взглядом за разложенные на лотках булочки с колбасой, призывно позвякивающие пивные бутылки и совсем уж затосковал. Жрать хотелось! Разминулись в переходе между вагонами с двумя парнями: в одинаковых спортивных костюмах, стриженые коротко, на ногах у обоих, не сочетаясь со спортивным верхом — тяжелые армейские берцы. Тот, который повыше, неловко спрятал правую руку за спину. В воздухе пахло специфически сладким дымом.