«Если», 2008 № 11
Шрифт:
Вскоре кончилось мое безначалие. Критяне вернулись. Оба ублаготворенные, в меру загорелые, с чемоданом сувениров для раздачи сотрудникам и сотрудницам. Мне был поднесен уникальный обломок амфоры с фрагментом схемы кносского лабиринта. Путеводитель. Черт знает какой век до Рождества Христова — и наверняка изготовлен нынешними умельцами из тамошних краев. Автохтонами. Они же индигенты. (См. словарь ин. сл., 1888.)
Интересно, обрывками клубка Ариадны на Крите тоже торгуют?
Затем руководство удалилось в свои кабинеты, и что-то стало мне
Уже через полчаса последовал звонок, и велено было явиться. Голос звучал настолько грозно, что показался незнакомым. И если бы только мне!
Бот не опознал!
— С кем я говорю?
— Со мной! — рявкнул Труадий Петрович, и понял я, что дела мои совсем некудышние. — Кстати, считай, что ты уволен! Но попрощаться зайди!
Рассказывают, пришел однажды Репин к Сурикову, а тот пишет «Утро стрелецкой казни». От полотна жутью веет. Плахи расставлены, виселицы в дымке маячат. Пустые. Посмотрел Репин, поморщился: «Вы бы хоть одного стрельца повесили!» Послушался Суриков, повесил пару стрельцов — и тут же замалевал. Потому что ужас ожидания исчез.
Примерно то же самое случилось и со мной. Стоило прозвучать роковому слову «уволен», страхов моих как не бывало. Мало того, я ощутил чувство, близкое к восторгу. Прискорбный факт, что сам я лишаюсь места и снова становлюсь безработным, казался мелким и незначительным по сравнению с моей радостью при мысли, что дура железная наконец-то оступилась.
Развязно ухмыляясь, я вышел в коридор, однако перед дверью Труадия все же малость перетрусил и решил, что мудрее предстать пред грозны очи невидимым и неслышимым (для себя, естественно, для себя). Убрал звук, убрал изображение и двинулся, так сказать, по приборам, постоянно сверяясь с путеводными стрелками.
Будем надеяться, что мебель в кабинете не переставляли.
На ощупь открыл дверь, вошел. На бледно-сиреневом фоне возникли две тоненькие красные окружности, напоминающие мишени. Затем сработала распознавалка. Левой мишенью оказался Лёша Радый; правой, понятно, сам Труадий Петрович. Во рту у меня шевельнулся артикулятор, а в гортани отдалась неслышная дрожь динамика. Затем перед глазами выскочил значок в виде стульчика.
Мне предлагали сесть.
Что ж, спасибо.
Я нащупал нужную бусину четок и затребовал изображение стула в натуральную величину. Его и только его.
Посадка прошла успешно.
Мне уже было настолько все фиолетово, что ни о каких сожалениях, ни о каком самокопании не могло идти и речи. Я удивлялся лишь одному: откуда во мне взялось столько злорадства? Когда накопилось? «Допрыгался, козел? — с бесстыдным ликованием думал я о своем верном боте. — Ишь! В конкурсе он победил! Начальник отдела геликософии, вы только подумайте! Ну везло тебе какое-то время — по теории вероятности. И на этом основании ты возомнил себя выше Леонида Игнатьевича Сиротина? Да, лентяя! Да, пофигиста! Но человека, черт побери, человека! Который, по мнению одного бомжа из пьесы Горького, звучит гордо!..»
Гордиться принадлежностью к роду людскому! К этой раковой опухоли на теле планеты! До чего ж он, гад, меня довел?
Судя по тому, что
Так прошло минут десять. А может, и больше. На этот раз за временем я особо не следил.
ЖЕЛАТЕЛЬНО ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ
Это еще зачем? Мы люди скромные, можем удалиться и на автопилоте.
Я включил изображение и звук.
Труадий Петрович уже не сидел за столом, он стоял. Лёша Радый — тоже. Оба смотрели на меня со странным выражением.
Встал и я.
— Н-ну… — недовольно пошевелив усами, буркнул наконец Труадий. — Будем считать, что ты оправдался…
«Будем» он произнес как «бум».
— Если бум не поддерживать, он быстро выдохнется, — изрек бот.
— Тоже верно… — подумав, согласился Труадий.
Глава одиннадцатая
Пару часов спустя в более спокойных условиях я прокрутил весь разговор от начала до конца. В принципе, автопилот — идеальный инструмент шантажиста. Скрытая камера, по сути дела.
Интересно, разрешат ли со временем предъявлять подобные записи в суде взамен свидетельских показаний? Видимо, если и разрешат, то нескоро.
Но это, я вам доложу, была сценка! Редкий случай, когда жизнь поднялась до уровня фильма, отснятого талантливым режиссером.
Нет, я не оговорился.
Попробуйте представить из любопытства, что перед вами не быт, а кино. По молодости лет я довольно часто так развлекался. Попробуйте — и вы ужаснетесь. Принято считать, что чем произведение ближе к жизни, тем оно талантливее. Бред. Страшно представить, какое количество обыденности надо промыть, чтобы получить одну крупицу искусства! Но обыденность в сыром виде… Боже, как отвратительно мы исполняем собственные роли! Станиславский наверняка бы завопил: «Не верю!»
Любительские съемки чужих застолий и свадеб — видели? Более бездарной актерской игры, чем в жизни…
Нет, даже не так. «В жизни не видел более бездарной игры, чем в жизни». Да, теперь гораздо лучше. Почти Ежи Лец.
Конечно, бывают исключения. Редко, но бывают. Например, запись, которую я только что просмотрел. Единственная к ней претензия: все снято с одной точки.
В кадре царил Труадий. Суровое недвижное рыло секьюритиобразного Лёши Радого мелькнуло раза два, не больше. Эпизодник. Статист. Зато какой типаж, какой типаж!..
Итак, запись.
Когда я вошел, глава ООО «Мицелий», мрачный, даже слегка спавший с лица, нервно елозя «мышкой» по коврику, считывал данные с монитора. Не удостоив взглядом, велел мне сесть.
Изображение нелепо мотнулось.
Безобразная операторская работа!
Затем Труадий прекратил мучать оргтехнику, поднял на меня траурные запавшие глаза и стал держать паузу. О как он ее держал! Сиди я перед ним собственной персоной, скончался бы в судорогах уже на третьей секунде. Но перед Труадием сидел бот, безмозглая железяка, гипнотизировать которую безнадежно в принципе. Вы никогда не пробовали убить кирпич морально? Попробуйте. Вас это многому научит.