«Если», 1999 № 07
Шрифт:
У входа в коридор он почему-то замешкался, и всем вдруг стало понятно, что он не собирается возвращаться за периметр. Техник, старосты и территориалы Снеженска-4 ощутили, что ненависть в их душах окончательно вытесняет надежду.
— Эй, снеженцы! — громко сказал грем, стаскивая с плеч шмотник и распуская шнуровку. — Я спешу. И сейчас уеду…
— А как же слово гремлина? — хрипло выкрикнул орк Сотера. — Будь ты проклят, грем!
— Вы достаточно проклинали меня, — спокойно ответил грем. — Так что
Грем закончил распускать шнуровку и вытряхнул прямо на асфальт перед коридором что-то сверкающее хромированными тягами. Металлического паука с тусклым узором на брюшке мнемонакопителя и парой парализаторов-хелицер. Паук был мертв. С лязгом встретился он с асфальтом и застыл омерзительной и все еще пугающей кучей металла, пластика и керамики.
— Я убил его в первую же ночь, Техник, — почему-то обращаясь к Технику, сказал грем. Условия сделки выполнены.
— А дети? — недоуменно спросил староста-половинчик, колыхая румяными щеками.
Грем криво усмехнулся, не произнеся ни слова.
Надежды в настроении территориалов не осталось вовсе. Осталась только ненависть и гнев. С неживым криком орк Хавиар Сотера попытался кинуться на грема, забыв о поджидающей посреди коридора смерти, но его удержали соседи.
А грем, подцепив ботинком мертвого Рипа, пинком отправил его через весь пропускной пункт на территорию.
— Держите. А мне пора.
Он развернулся; в эту же секунду все три автомобиля с тихим урчанием рванулись с места и унеслись прочь.
— Эй, грем! — неожиданно спокойно окликнул Техник.
Грем задержался.
— Ты не такое же чудовище, каких убиваешь. Ты хуже.
Ничего не отразилось на лице грема. Ничего. Экскаватор на его лысине все так же тянул ковш к живому с пультом в руках.
— Я не так долго живу, как ты, Техник. Но эти слова я слышу чаще, чем ты ходишь в сортир. Прощай.
— Прощай. Надеюсь, скоро ты сдохнешь.
Грем, не ответив, зашагал прочь. Он уходил от Снеженска-4, превращаясь сначала в крохотную фигурку, а потом и вовсе в едва различимую точку на горизонте.
Километров через семь он приблизился к нескольким домикам, прячущимся среди деревьев. Нашарил в кармане ключ, отпер дверь. Встретил его радостный детский хор:
— Дядя Рот Фронт! Дядя Рот Фронт вернулся!
Его облепили дети — люди, эльфы, орки, вирги, гномы, хольфинги, половинчики, метисы и даже один чистокровный ламис. Совсем малыши и постарше. Мальчишки и девчонки. Они хватали его за руки и за одежду и смотрели так преданно, как смотрят только на внезапно посещающих детство сказочных персонажей.
— Все! — объявил им грем. — Ваши папы и мамы убили чудище. Можете возвращаться!
Невообразимый визг и гвалт наполнил комнату. Старшие ловили за руки малышей
А грем подумал, что пройдет еще немного времени и уже от этого самого подросшего будущего он наверняка получит новую порцию проклятий.
— И не забудьте рассказать, кто вам помогал! — крикнул он вслед.
— Дядя Рот Фронт! — донес ветер.
И развеял.
Сергей Синякин
Монах на краю земли
Все осталось позади — и мучительные допросы, и наигранный гнев следователя Федюкова, и тоска полутемной мрачной камеры, где в дневное время по дурацкой тюремной инструкции нельзя было лежать или ходить из угла в угол, как этого требовали взвинченные неопределенностью нервы.
Напоследок энкавэдэшник долго и мрачно размышлял, рисуя на чистом листе бумаги концентрические круги и непонятные зигзаги, потом вздохнул и хмуро спросил:
— Честно скажи, Аркаша, прямо выкладывай: как будешь вести себя на суде?
— Без утайки, гражданин следователь!
Следователь посопел.
— Так кто ты? — снова спросил он.
— Кадет, гражданин следователь! — без запинки отозвался Штерн.
— Это для меня ты кадет, — хмуро заметил следователь. — А для суда?
— Кадет, конечно, — удивился Аркадий Наумович Штерн, бывший аэронавт ОСОАВИАХИМа, а ныне подследственный из Лефортовской спецтюрьмы. — Что же я, враг самому себе?
— Молодец, — Федюков поиграл карандашом, подвигал бровями, скучающе полистал пухлое дело. — А за что арестован?
— За распространение клеветнических измышлений, льющих воду на мельницу попов и религиозных фанатиков, — без запинки доложил Штерн.
— Точно?
— Как в аптеке!
Следователь сжал мохнатую лапу, и карандаш с треском переломился на две неровные половинки. Штерн завороженно смотрел на обломки карандаша. Следователь усмехнулся.
— Вот так, Аркаша, — удовлетворенно сказал он. — И не дай Бог, если мне твое дело вернут на доследование.
— Вы же в Бога не верите! — не удержался подследственный. — Тоже, значит, льете воду на мельницу религиозного фанатизма?
Федюков ухмыльнулся.
— Гад ты, Аркаша! — убежденно сказал он. — Классовый враг, пригревшийся на груди нашей молодой советской науки!
Следователь был в прекрасном настроении. Как говорится, кончил дело и гуляет, соответственным образом, смело.
— Чай пить будешь? — спросил он.
— Буду, — дерзко согласился Штерн. — С лимоном и бутербродами.