Эскимо с Хоккайдо
Шрифт:
— Их мама страшно переживала, что мальчики будут драться на ринге друг с другом, — продолжал свою повесть Суда. — Поэтому Аки стал суперсверхтяжеловесом, а Маки остался среднесверхтяжеловесом. К тому же Аки чаще ломали нос. Три раза, если не ошибаюсь?
— Четыре! — с гордостью уточнил Аки.
— Кит Ричардс 37 тоже один раз сломал нос, — вмешался Маки. — В панель врезался — отключился прямо в студии после девяти бессонных ночей.
— Что с того? — не уступал брат. — Пит Таунсхенд 38
37
Кит Ричардс (р. 1943) — гитарист британской рок-группы «Роллинг Стоунз».
38
Пит Таунсхенд (Питер Деннис Блэндфорд Таунсхенд, р. 1945) — британский рок-музыкант, гитарист и автор песен группы «Ху».
— Чушь! — запыхтел Маки. — Он у него отроду такой.
— Ребята знают о рок-музыке все, только играть не умеют, — усмехнулся Суда, покровительственно поглядывая на близнецов и между делом отворачивая крышку с очередного укрепляющего напитка. Когда он улыбался, глазки у него разбегались, норовя убежать с лица вовсе.
— Задавайте свой вопрос, — подбодрил он меня. — Правила вам известны.
Вопроса я не заготовил, и правила меня не устраивали, так что пришлось импровизировать.
— Ёси писал всю музыку, так?
— Как правило. К двум-трем песенкам мы писали вместе.
— Стихи тоже сочинял он?
— Ага. Стихи все его.
— Ёси сам записывал все партии на альбомах?
— Только демо-версию. Обычно я играл партию баса для записи, когда заучивал. Но вообще да, Ёси играл на всех инструментах кроме барабана. Для альбома партию барабана давали на синтезаторе. Это уже несколько вопросов, чел.
— Ладно, еще один коротенький, напоследок. Если Ёси все делал сам, зачем ему понадобились вы?
Суда прекратил обрабатывать свои лодыжки. Поднял бутылку с фирменным напитком качков, отхлебнул. Два здоровяка слегка забеспокоились. Я прямо слышал, как они поигрывают мускулами.
— Будьте добры, повторите вопрос. Иногда я недослышиваю. ППС.
— Профессиональная потеря слуха, — расшифровал Маки.
— Ухо рокера, — уточнил Аки.
Пришлось повторить — не дословно, но близко к тексту. Возможно, «напряжение сгустилось», но я слишком устал и не заметил. В худшем случае вытолкают пинком под зад из ПКИ-2. Вся эта затея с единственным вопросом — чушь собачья.
И вдруг близнецы надвинулись на меня. Я не уклонился. Они схватили меня под руки. Я опять-таки не возражал. С моего молчаливого согласия громилы оторвали меня от скамьи.
— Стоп! — сказал Суда.
Они держали меня на весу. Если б захотели, могли бы перебрасываться мной, как мячиком, или сложить миролюбивого бумажного журавлика. Суда еще немного покатал скалкой по лодыжкам и прекратил это занятие. Почесал в затылке, раздумывая.
— Опустите его! — велел он.
Близнецы разжали руки, и я совершил жесткую посадку на скамью. Глядя мне прямо в глаза, Суда заговорил, и слова его падали весомо, как целый почечный Стоунхендж.
— Ты!
Под конец фразы он возвысил голос, будто сам усомнился. Я кивнул, сожалея о своем промахе: Суда принял мою дерзость (вызванную отвращением ко всей этой церемонии) за суровую честность, за прямой подход. Я выступил хамом, а он счел меня гонзо-журналистом — различие тонкое, не всякому доступное.
— Все эти репортеры — просто овцы, понимаешь? Приятные ребята, но рок не для них. Одинаковые костюмы, одинаковые глупые вопросы. Но ты — другой. Независимый, чужой здесь.
— Послушайте, вы не совсем…
— Это замечательно, чел! Все эти правила не я придумал. Я-то готов отвечать, о чем бы ни спросили. Дерзость и есть рок. Это и есть Ёси. Ты бы ему понравился. Он бы тебе задницу надрал, но ты бы ему пришелся по душе. И мне тоже.
Что бы такое ему сказать, чтобы разонравиться? Я сидел на скамье, слушал, как я ему нравлюсь, и мне это вовсе не нравилось. Пора выбираться, покуда мне не понравился Суда. Нужно соблюдать дистанцию, во всяком случае — пока я не нашел ракурс для статьи о Ёси.
— Вас там еще репортеры ждут, — напомнил я.
— Придурки с диктофонами, — процедил Суда. — Ты вообще представляешь, каково это — целый день слушать одни и те же вопросы!
Я чуть было не посочувствовал: после моего опыта с токийской полицией я прекрасно знал, каково это. Но тут на лице Суды промелькнуло изумление. За моей спиной послышались шаги, и я обернулся.
Впереди — мужик с лицом, что мешок из-под картошки, покатый лоб над правой бровью украшен двумя шрамами в виде полумесяцев или усталых гусениц.
Шрамы от укуса.
Тюремный поцелуй из Осаки.
Позади — четверо, лица свежие, консервативные синие костюмы. Парни качались из стороны в сторону, движения не слажены. Знаю я таких — приятные, компанейские ребята, неотвязные, как похмелье, вечно жалуются, что им не оплатили сверхурочные. Одеваются в Инкубаторские Костюмы, гордятся степенью бакалавра, полученной в университете Васэда, друзей полно, творческой фантазии не больше, чем у гвоздя.
Впрочем, я не сужу людей по внешности.
— Горе, детка! — произнес Укушенный, обращаясь к Суде.
Укушенный нацепил темные очки — такие разве что Сильвия Плат 39 носила, да и то в дождливый день, — а из-под устрашающе дорогого синего костюма виднелся острый, как лезвие бритвы, галстук. Все это прекрасно сочеталось со стрижкой под Цезаря, и Укушенный это сознавал. Парни, склонные говорить другим «детка», прекрасно разбираются в прическах, темных очках и модных костюмах — что с чем идет. Скорбно покачав головой, Укушенный повторил:
— Ты сейчас переживаешь большое горе!
39
Сильвия Плат (1932–1963) — трагическая американская поэтесса.