Эскамбрай
Шрифт:
Право, было о чем подумать.
– Никуда ни шага без мачете, - сказал Факундо, оттащив собачий труп в сторону болота.
– И вообще никуда дальше трех шагов от хижины.
Остаток ночи он просидел, поддерживая костер у входа в наше жилье. Не было петель повесить дверное полотнище, точнее - решетку, проем перекрывался ею изнутри и подпирался прочным засовом.
Кони вернулись сами. Вороной остался невредим. У рыжей оказались следы от зубов на задних ногах и на животе. Кобыла была жеребой, и, ощупывая раны в подпашье, Факундо страдальчески
Он понимал, что следующая гонка будет ей не под силу, что жеребенка она может выкинуть, а даже если и нет - малышу несдобровать. И уж, конечно, не только о жеребенке думал Гром, сооружая десятифутовой высоты загородку вокруг лошадиного навеса
Несколько ночей прошло спокойно, а потом опять - дикий визг и храп перед рассветом, лай и рычание. В хижине лежали наготове пучки смолья и горели угли в очаге. Но когда мы выскочили наружу с факелами, услышали только удаляющийся топот лап и злое ржание в загоне. Факундо отодвинул заслонку.
– Так я и думал, - сказал он.
– Ах, проклятье!
Кони кружили по загородке, дрожа и всхрапывая, жеребец бесился и прыгал. При свете смолья мы разглядели, что он топтал с таким ожесточением. Это было месиво их двух собачьих тел. Крупные псы - видно, вожаки стаи, перепрыгнули через забор и попали внутрь загона. Более слабым сородичам это оказалось не под силу, вдвоем они справиться с лошадьми, конечно, не могли. Выпрыгнуть обратно тоже не могли, потому что не хватало места разбежаться, и были убиты разъяренным жеребцом, защищавшим себя и подругу.
– Собачье отродье, - выругался Факундо.
– Дружок, дело становится нешуточным.
Муж долго сопел трубкой, сидя на бревне у входа и наблюдая за лошадьми - они не уходили далеко, паслись у самого жилья. Наконец произнес:
– Чтобы отвадить хибарос раз и навсегда, нужно ружье.
Я промолчала. Гром не забыл при бегстве прихватить увесистый кожаный мешочек. Там хватило бы и на два десятка ружей. Но попробуй, купи хоть одно!
– Ружье я постараюсь раздобыть.
Собрался и ушел, предупредив меня, чтоб сидела дома и за него не беспокоилась - он, мол, к соседу, и вернется, если не вечером, то наутро.
Он действительно пошел разыскивать соседа, конгу по имени Лионель, старожила этих мест, изучившего все и всех на Сапате за двадцать или больше лет. Нашел не без труда его убежище (старик хорошо прятался), дождался и уже под вечер привел к нам. Они успели потолковать кое о чем дорогой, и по ходу разговора я поняла, чего хочет мой муж.
На самом западном краю равнины, у границы Западных топей, года за два до нашего появления поселилась семья переселенца из Испании Фахардо Сабона. Семья состояла из него самого, постоянно беременной жены и кучи детей мал мала меньше, и бедствовала отчаянно из-за того, что имела лишь одного работника в лице самого сеньора Сабона и единственную пару мулов. Он чаще остальных пользовался дармовым трудом беглых, и укромный шалаш на границе мангров редко пустовал.
Негры обращались к нему, когда речь шла об одеяле или новой рубахе.
Наутро мы двинулись все вместе - три человека и две лошади. Недалеко от опушки старик оставил нас и вернулся в сопровождении испанца - невзрачного, тощего - в чем душа держится, но глазки хитренькие. Стрельнул ими на нас:
– Здорово, лодыри! Чего нужно?
– Кое-что нам нужно, - сказал Гром. Тебе тоже кое-что нужно. Посмотри-ка, - и он подтянул повод, заставив кобылу повернуться боком.
– Хороша?
Испанец обшарил лошадь глазами - зрачки так и загорелись.
– Не годится, на ней клеймо.
– Это клеймо завода. А на жеребенке - Гром похлопал по рыжему пузу - клейма не будет.
– Покусана собаками...
– Не сбесится, не бойся.
– Ну-ка, ну-ка...
Сабон долго ходил вокруг кобылы, пытаясь похаять лошадь, однако Факундо, за долгие годы наторевший в подобных спорах, лишь посмеивался. Белый, правда, поежился, когда узнал, что нам надо. Но Гром настоял на своем, и дело решилось.
Лишнего ружья у Фахардо Сабона не было. Но кобыла стоила впятеро дороже того, что за нее просили, и он согласился съездить за ружьем в Хагуэй. На паре хороших мулов можно было обернуться за два, от силы три дня.
Дело затевалось не без риска. Испанец был похож на человека, остававшегося честным до тех пор, пока ему это выгодно. Но, однако, он не соврал и в назначенный день появился в условленном месте. Ружье было не новое, но в полной исправности, порох сухой, пули по калибру, пыжи, шомпол. Факундо вздохнул, расставаясь с рыжей. Мало кто так любил лошадей, как он. Но на болоте ей было не уцелеть. А Дурень - старый Дурень в свои пятнадцать лет вполне мог постоять за себя.
Из этого ружья мы стреляли раза два, когда стая околачивалась поблизости. Потом собаки стали обходить наше жилище стороной, и мы его повесили на столб. Лишний шум был не в наших интересах.
Тем временем дожди зарядили вовсе не на шутку - по неделе без просвета. Тоскливо было сидеть день-деньской в четырех щелястых стенах, и еще тоскливее - вылезать за чем-нибудь наружу.
Мы коротали время у глинобитного очага за бесконечными разговорами, больше всего, конечно, о будущем ребенке. Факундо однажды полез послушать, как шевелится малыш, а тот в это время дал отцу пинка прямо в ухо... и сколько было счастливого изумления в глазах.
– Драчливый будет парень, вот увидишь, - говорил он.
И радостно и больно было это слушать. Тот-то сыночек, он тоже был мой... Но что с этим было поделать?
А еще мне все время хотелось молока. Но тут дорожка была уже проторена, и Фахардо Сабон расстался с дойной козой. Правда, взял он за нее, как за корову. Из того же источника к нам попадали и мука для лепешек, и рис - все втридорога. Гуахиро неплохо на нас нажился той зимой. Правда, кофе и табак он нам поставлял бесплатно, сам того не ведая.