Эскамбрай
Шрифт:
Я думала, он упадет - так долго не дышал, пробегая глазами вновь и вновь эти строки. Нет, перевел дыхание, и пока мы хлопотали вокруг старухи, усаживая ее поудобнее отдохнуть и готовя ей перекусить, Ма Ирене рассказала следующее.
Едва Филомено махнул через окно, в комнату старой няньки влетела нинья. Узнав, что опоздала - рыдала в голос, уткнувшись в тощую старухину подушку. "Все, все пропало, - причитала она, - я эгоистка, я дура, я не удержала его. Ах, почему я не сказала, что люблю его, почему? Он среди врагов, он может попасть в их руки ежеминутно - только я тому причиной!" Большого труда стоило
– Только тем я ее успокоила, - говорила старуха, - что сказала: "Нинья, пока он жив - жива надежда. Я разыщу его тебе". И вот я тут, прохвост - за столько миль несли меня мои старые ноги, чтобы сказать тебе то, о чем ты сам должен был догадаться. Я уже вижу: ты готов лететь на крыльях. Только тебе придется подождать.
На лице Филомено, однако, не дрогнул ни один мускул.
– Отдыхай, сколько хочешь, бабушка, - сказал он.
– Я не тороплюсь.
Он действительно не торопился, дав Ма Ирене отдохнуть с дороги и поговорить со мной, и ушли вдвоем, подстраиваясь под неспешные старческие шаги.
В поселке Аримао, куда нинья послала старуху под каким-то пустячным предлогом, ее ждала повозка с мулом. Каники ехал в Тринидад, спрятавшись под ворох травы на дне возка. Можно было думать, что Каники, пользуясь этим прикрытием, так и приедет в объятия любимой. Ничуть не бывало! Не доезжая пары миль до города, он соскочил с колымаги. Стояли густые вечерние сумерки, луна шла на ущерб.
– Я приду к тебе под утро, - сказал он.
– Скажи нинье, что скоро буду.
С таким старанием написанное письмо он бросил в костер перед выходом из паленке.
Едва серело небо на востоке, когда Каники скользнул в заботливо приоткрытое во двор окно.
Бабушка не спросила его, где он пропадал ночь, хотя мог бы провести ее в этом доме. Не спросила, почему не торопится к Марисели, - а внук не торопился, чего-то ждал. И лишь когда солнце взошло, когда брызнуло на землю сквозь ажурные кроны пальм и покрытые цветами ветви лимонных деревьев жаркое, яркое, звонкое утро, наполненное запахом кофе и перекличкой негритянских голосов - попросил Ма Ирене сходить к Марисели и сказать, что он пришел.
Старуха исчезла с проворством юной негритяночки. Вернулась почти тотчас.
– В тебе нет ни капли совести, - сказала она с упреком.
– Нинья плакала всю ночь, а ты заставляешь ее ждать и молчишь, как камень.
– Недолго, Ма, - сказал он голосом, заставившим ее вздрогнуть. В нем впервые за много лет светились надежда и радость.
В переходах и на лестницах не было ни души. Вот и комнаты сеньориты. Резные филенки на дверях, тяжелые портьеры с кистями. Вот и передняя, - та, что несколько дней назад была залита призрачным лиловым светом, а теперь просвеченная сквозь планки жалюзи солнечными лучами, словно золотившими тонкие кедровые дощечки. И в этих солнечных полосках, сцепив в волнении руки на груди, стояла Марисели - шелковый бата перехвачен поясом в талии, золотисто-русые волосы рассыпаны в беспорядке по плечам, припухшие от слез глаза сияли.
– Вот он, наш бродяга, нинья, - сказала Ма Ирене, пропуская внука вперед.
– Теперь-то, думаю, обо всем вы договоритесь.
И с тем тихо притворила за собой дверь, оставив влюбленных наедине.
Девушка, не в силах что-либо вымолвить
– Филомено, о, Филомено, - только и могла шептать она, уткнувшись ему в плечо мокрым лицом.
В спальне царил сумрак: жалюзи были плотно закрыты. Каники сел на смятую в беспорядке кровать. Один бог знает, чего стоило ему разжать объятия и опустить обвившую руками его шею девушку на прохладную атласную простыню.
– Марисели, душа моя, - сказал он негромко, - вот я снова пришел, потому что ты позвала меня.
– Чтобы попросить у тебя прощения, - перебила она, - чтобы исправить свою ошибку.
– Никакой ошибки не было, - отвечал Каники, едва касаясь пальцами ее талии, - это было наваждение луны, глупые шутки сумрака. Я не хочу, чтобы сумрак кружил голову двум взрослым людям. Пусти меня, пожалуйста, на минуту.
И, отстранившись от ниньи, с испугом наблюдавшей за ним, - встал и рывком распахнул рамы одного, потом второго окна.
Ослепительный свет залил комнату, заставив обоих на мгновение зажмуриться.
– Я пришел сказать тебе, что я обманщик. Я сам себе обещал, что мои дела тебя не коснутся; а сам пришел сюда с полным грузом своих грехов. Я таков, каков я есть, и другим не буду, и буду дальше жить, как жил, пока не умру.
Нинья, слушай меня и смотри внимательно, - говорил Каники, стоя в центре беспощадно ярко освещенного квадрата. Смотри: это я, вот он я. Точно ли я тот, кого ты любишь? Ночь скрывала мою черноту, а день не знает пощады и жалости. Ты видишь меня хорошо, Марисели, моя жизнь? Вот он я!
И беглый раб, стоя в жарких лучах перед испуганным взволнованным взглядом законной хозяйки, замершей неподвижно, медленно стянул через голову рубаху, бросил на пол. Наклонился, подставив ее глазам исполосованную спину, - развязал ремешки на альпарагатах и сбросил их, ощутив босыми ступнями прохладные, еще не накаленные плиты пола. Потом распустил тесьму, стягивавшую в поясе просторные холщовые, до колен, штаны, сбросил их ко всему остальному и обнаженный, в ярком свете утреннего солнца выпрямился перед ней, застыв на минуту неподвижно и молча. Черный мужчина во все своем естестве и неприглядности любовной жажды. Мускулистые ноги вырастали из слишком узких бедер, непропорционально широко были развернуты грудь и плечи. Руки, опущенные вдоль тела, сжимались в кулаки. Узкие глаза полуприкрыты, черные, припухлые губы плотно сомкнуты, голова на короткой шее откинута назад.
– Вот он я!
– повторил наконец Каники, поворачиваясь и давая осмотреть себя со всех сторон.
– Смотри, нинья, смотри: точно ли я тот, о ком ты думала? Точно ли ты не выдумала меня от одиночества и грусти? Я уже давно не тот, кем был, кем ты меня знала. Ты знаешь, кто я сейчас? Я Каники. Звали меня так и раньше, только я не тот, что был раньше, только я люблю тебя еще больше, чем прежде. Нинья, ангел, посмотри на меня, черного урода убийцу, висельника: разве может быть правдой то, что ты написала мне, что говорила мне при свете луны? Скажи, что все это был лунный морок, нинья, - скажи это, и все станет на свои места.