Эшенден, или Британский агент
Шрифт:
— Как, по-вашему, Владимир Семенович согласится на развод? — спросил он, сидя на диване, привалившись спиной к подушкам, обивка которых цветом ассоциировалась с протухшим сырым мясом, и держа за руку Анастасию Александровну.
— Володя обожает меня, — ответила она. — У него разобьется сердце.
— Он — милый человек, и я не хотел бы, чтобы он жестоко страдал. Надеюсь, он сможет это пережить.
— Этого он никогда не переживет. Такова уж русская душа. Мне совершенно ясно, как только я от него уйду, он подумает, что потерял все,
В то время английский закон о разводе был еще более сложным и абсурдным, чем ныне, так что Эшенден, на случай, что Анастасия Александровна не знакома с его положениями, объяснил ей сложности, с которыми им предстояло столкнуться. Она мягко накрыла его руку своей.
— Володя ни в коем случае не подвергнет меня вульгарному позорищу публичного бракоразводного процесса. Как только я скажу ему, что решила стать вашей женой, он покончит с собой.
— Какой кошмар! — воскликнул Эшенден.
Он ужасался, но при этом его охватил восторг. Все это очень уж походило на русский роман, и он буквально видел эти трогательные и жуткие страницы, страницы и страницы, на которых Достоевский описывал бы сложившуюся ситуацию. Перед его мысленным взором представали невыносимые терзания, которыми мучились герои, разбитые бутылки из-под шампанского, поездки к цыганам, водка, обмороки, гипнотические состояния и бесконечно, бесконечно долгие речи всех действующих лиц. Ах, какими страшными были страницы, но при этом захватывающими и раздирающими душу.
— Нас это ужасно опечалит, — продолжала Анастасия Александровна, — но я не в силах представить себе, что еще он может сделать. Я не могу просить его жить без меня. Он превратится в судно без руля или автомобиль без карбюратора. Я так хорошо знаю Володю. Он покончит с собой.
— Каким образом? — спросил Эшенден, которого, как и всех реалистов, более всего интересовали подробности.
— Выстрелом вышибет себе мозги.
Эшендену вспомнилась драма «Росмерхольм». В свое время он обожал Ибсена и даже подумывал над тем, чтобы выучить норвежский, прочитать творения мастера в оригинале и раскрыть тайну притягательности его мыслей. Однажды он даже видел самого Ибсена: живой классик потягивал мюнхенское пиво.
— Но разве мы не лишимся счастья, зная, что на нашей совести смерть человека? — спросил он. — Боюсь, он так и будет стоять между нами. На веки вечные.
— Я знаю, мы будем страдать, мы будем безмерно страдать, — ответствовала Анастасия Александровна, — но как мы можем что-либо изменить? Такова жизнь. Мы должны подумать и о Володе. Речь идет и о его счастье. Он предпочтет уйти из жизни.
Она отвернулась, и Эшенден увидел, как крупные слезы покатились по ее щекам.
Эти русские, ну и забавы у них!
Совладав с эмоциями, Анастасия Александровна повернулась к нему. Посмотрела влажными, круглыми, чуть выпученными глазами.
— Мы должны убедиться, что поступаем правильно, — заявила она. — Я никогда не прощу себе, если позволю Володе совершить самоубийство, а потом выяснится, что я допустила ошибку. Думаю, мы должны проверить нашу любовь.
— Но разве вы не уверены? — От напряжения Эшенден даже осип. — Я — уверен.
— Давайте на неделю съездим в Париж и посмотрим, что из этого выйдет. Тогда мы будем все знать наверняка.
Эшенден придерживался традиционных взглядов на институт семьи, и предложение это застало его врасплох. Но лишь на мгновение. Анастасию он обожал. Тем не менее она все тонко чувствовала, и от нее не укрылась его мимолетная нерешительность.
— Надеюсь, вам чужды мещанские предрассудки? — спросила она.
— Разумеется, — торопливо заверил ее Эшенден, который скорее согласился, чтобы его назвали подлецом, чем мещанином. — Я думаю, это блестящая идея.
— Почему женщина должна ставить на кон всю свою жизнь? Невозможно узнать, каков из себя мужчина, пока не поживешь с ним. По-моему, это справедливо, дать ей шанс передумать, прежде чем будет поздно.
— Совершенно верно, — поддакнул Эшенден.
Анастасия Александровна относилась к тем женщинам, у которых слова не расходятся с делом, и занялась необходимыми приготовлениями, чтобы в следующую субботу они могли уехать в Париж.
— Я не скажу Володе, что еду с тобой, — предупредила она. — Его это только расстроит.
— Что было бы весьма прискорбно, — кивнул Эшенден.
— А если в конце недели приду к выводу, что допустила ошибку, ему нет никакой нужды узнать об этом.
— И это правильно.
Они встретились на вокзале Виктория.
— Каким классом мы едем? — спросила Анастасия Александровна.
— Первым.
— Как приятно это слышать. Отец и Владимир, руководствуясь своими принципами, путешествуют только третьим, но меня в поезде всегда укачивает. Так и хочется положить голову на чье-то плечо. В купе первого класса это как-то удобнее.
Едва поезд тронулся, Анастасия Александровна сказала, что у нее кружится голова, сняла шляпу и положила голову на плечо Эшендена. Он обнял ее за талию.
— Не шевелись, хорошо? — попросила она.
Когда они поднялись на борт парома, она заглянула в дамскую комнату, в Кале смогла плотно перекусить, однако в поезде вновь сняла шляпу и положила голову на плечо Эшендена. Он подумал, что неплохо бы почитать, и взял книгу.
— Ты мог бы не читать? — спросила она. — Если тебе не трудно, прижми меня к себе. Когда ты переворачиваешь страницы, у меня все плывет перед глазами.