Есенин
Шрифт:
— Как это? — удивленно улыбнулся Есенин.
— Мать вон аль Катька подойдут — Манька уши прижмет, глазами косит… Стало быть, не подходи — укусит!
— Истинная правда! — перекрестилась мать. — Чтоб черт ее побрал.
Гости, слушавшие рассказ Александра Никитича, довольные засмеялись, то ли оттого, что Манька баб не любила, то ли что лошадь такая неудачная Есениным досталась. Чего греха таить: злорадный в деревнях народ. Задремавший дед встрепенулся:
— Спаси Христос! Сытя, Танюша!
— Ты уведи отца-то, Татьяна! А то он носом в тарелку
— Так что лошадь? — Сергею хотелось дослушать эту историю.
— Лошадь-то… С пустой телегой наша Маняша бежала хоть куда, а вот с возом не стронешь в сторону… только домой! Бились, бились, насилу продали! — закончил отец свой рассказ, глядя, как дед ковыляет, опираясь одной рукой о палку, другой облокачиваясь на руку дочери. Подойдя к печке, дед остановился:
— Погодь, Танюша! Совсем забыл я, старый хрен… Плохой стал, уж не помню ничего, — бормотал он, шаря у себя за пазухой. — Вот, — обрадовался дед, доставая какую-то сложенную бумажку. — Сергунь! Это тебе барынька нынче прислала! У попова дома устретил! Отдай, говорит, дедушка, Сергею… внуку своему… токо чтоб никто не видал. Вот, милок! А я, дурак старый, при всех… уж ты прости старика! — Он передал по рукам записку и, кряхтя, полез на печь:
— Танюша, а хороший Сергей-то у нас, большой уже! Женить его пора! Вон Наташка Сурова как зыркает на него. Мне на свадьбе ихней погулять страсть как охота!
— Погуляешь, погуляешь, родной, — Татьяна подложила под голову овчинный тулуп и задернула ситцевую занавеску. Оттуда еще какое-то время доносилось дедово бормотанье: «А Наташка Сурова — хороша девка. Справная… Кровь с молоком… Нашенская она, константиновская». Потом раздался храп.
Люди перешептывались, понимающе поглядывая на Наташу и Сергея. Не выдержав всеобщего внимания, девушка выскочила из-за стола и, не попрощавшись, выскочила из избы. Вслед ей заржал Лабутя, но Прон Оглобнин дал ему подзатыльника, и тот замолк. Приблудный Иван невозмутимо вышел за Наташкой. Всем стало как-то неловко, словно они были виноваты, что не сложилась песня у Наташи Суровой с Есениным. Гости, учтиво благодаря Александра Никитича и Татьяну за угощение, ссылаясь на то, что завтра ни свет ни заря в луга косить, стали расходиться. В горнице остались только свои. Есенин развернул записку и, пробежав глазами, сжал ее в кулаке.
— Чё там барыня? Повидаться хочет? — полюбопытствовал отец. Есенин усмехнулся.
— Ты уж не ходи прям сейчас-то… побудь с нами! Столько не виделись! Потерпит барынька… Чай, не девка, не переспеет.
— Хорошо, отец! — перебил его Сергей. — Я с вами… Я не пойду сейчас.
— Вот и хорошо! — обрадовался Александр Никитич. — Эх! — крякнул он, проглотив мутную жидкость. — Крепка, зараза! Расскажи лучше, как ты там по за границам с Дунькой своей… Она чего не приехала? Брезгует небось деревенской жизнью?
— Потом, отец, не сейчас, ладно? —
— Как скажешь! Можно и потом, — согласился отец. Он потер ладонью грудь, постучал кулаком: — Астма у меня, едрить ее в дышло! Замучила совсем! Ты надолго к нам, ай как?
— Как выйдет… — уклончиво ответил Сергей. — Соскучился я… после заграницы этой… отдышаться хочу. — Он хотел еще что-то сказать, но не успел — в горницу стремглав влетела младшая сестренка.
— Шурка-то, Шурка как вымахала! — воскликнул Сергей, увидев сестру. — Вот что! Заберу-ка я ее в Москву. Может, в интернат к Дункан определю. А что? Пусть танцует. Ноги у нее как жердочки, стройные! И вам легче будет…
— Одним ртом меньше. — Отец пожал плечами. — Тебе виднее… нешто мы понимаем. Пущай пляшет… Ты вон тоже по своему пути пошел… а каким стал! Не достать!
Шурка, почувствовав, что брат не шутит, посерьезнела лицом, но глаза смеялись от счастья.
— Сережа! Спасибо тебе, родной, за подарки! Ух, здорово! Да много как! Я всем подружкам своим похвалилась! — Она порывисто обняла брата за шею.
— Ладно тебе! Смешная ты, — засмущался Сергей, высвобождаясь. — Хочешь, завтра рыбачить с тобой пойдем? Я удочки настоящие привез. Ложись пораньше, а то завтра чуть свет подыму. — Шурка взвизгнула от счастья и, расцеловав брата в обе щеки, умчалась.
Вошла озабоченная мать, подсев к сыну, запричитала:
— Ой, беда, Сереженька, всю голову изломала! Где всех спать постелить, ума не приложу…
Сергей нежно обнял мать:
— Успокойся! Не велики баре, спать будем в амбаре.
— Да как же? Втроем? — всплеснула мать руками.
— Ничего! Не подеремся! — подбодрил он родителей. — А то в риге на сене? Лепота!
— Я говорил тебе, мать, а ты: господа да господа! Спасибо, сынок! Как гора с плеч, — обрадовался Александр Никитич. — Уж как-нибудь, нынче лето…
— Да они на пару дней всего… Некогда им — сказал Сергей, вставая. — Это они меня просто встретили да проводили… Ничего, все хорошо будет! — обнял родителей Есенин. — Пойду-ка покурю! Илья! — позвал он молчаливо сидящего за столом брата. — Пойдем, брательник, на улицу, покурим!
— Пойдем, брат, покурим, а как же! — Илья с готовностью вышел из-за стола и направился вслед за Сергеем. Усевшись на скамейке перед палисадом, Есенин протянул брату пачку папирос. Прикурив, Илья глубоко затянулся папиросным дымом.
— Чудно! Разве это курево? — добродушно засмеялся Илья, в несколько затяжек выкурив всю папироску. — Ты вот мово попробуй! — Он достал из кармана берестяной портсигар с табаком, быстро и ловко скрутил две папироски из газетной бумаги, набил табаком и одну дал Сергею. Есенин прикурил и, вздохнув разок, закашлялся, задыхаясь, аж слезы полились из глаз.
— О-о-о-ох! Ы-ы-ы-х! А-яй! Вот это… ни хрена себе! До печенок продирает! — похвалил табак Сергей.
— Знай наших! — улыбнулся довольный Илья. — Отвык, брательник? А дед вон до сих пор махорку смолит! Чадит, как пароход на Оке!