Есенин
Шрифт:
— Да! — кивнул Есенин и, обняв сестру и Наседкина, зашагал следом за женой.
В большущей столовой, более похожей на музей, все стены были увешаны портретами Толстого, разными сувенирами и молитвами, написанными рукой самого Льва Николаевича. Катя с Наседкиным, чинно восседая на старинных стульях с высокими резными спинками, неторопливо пили чай из изящных фарфоровых чашек, осторожно держа их двумя пальцами, и притом мизинец оттопыривали далеко в сторону:
— Сергей, тебе налить еще чаю? — церемонно спросила Софья, видя, как Есенин уставился на единственную бутылку вина на столе.
— Чай не водка, много не выпьешь, — грубо пошутил он. — Я лучше вина выпью, «Мукузани»… Для вас вез… а вам, вижу, не нравится. — Он торопливо налил себе полный бокал и выпил.
Послышался звонок в дверь. Есенин вскочил из-за стола.
— Я открою, сиди, Соня! — Он вышел в прихожую и впустил Илью. — Принес водку?
— Как просил! — Похлопал Илья по оттопыривающемуся карману. — Сдача вот! — Протянул он деньги.
— Оставь себе, бездельник! Водку сунь в сапог Сонькин, она не догадается.
Илья едва успел выполнить просьбу Сергея, как вошла Софья.
— А, это ты, Илья!.. Вы чего тут встали? — подозрительно поглядела она на мужа. — Сергей, почему к столу не зовешь брата?
— Да я зову: пойдем, говорю, Илья, поешь! — Он обнял брата и повел его в столовую. Софья оглядела прихожую, потрогала карманы пальто, висящих на вешалке, заглянула в тумбочку у трюмо. Ничего не найдя, удовлетворенно поглядела на свое лицо в зеркале, поправила прическу и вернулась в столовую.
— Да выпей ты, Илья, что ты как красная девица? Это легкое вино; вон, вместе с женщинами выпей! — уговаривал Сергей брата, налив ему полный бокал вина.
— Нет, Сергей, я лучше чаю! И есть не буду, Соня, — отказался Илья, когда та подвинула ему тарелку с закуской. — Ча-ю! Ча-ю! И все!
— А я выпью! Вася, Катя, давайте, за мой приезд! — Есенин жадно выпил и закашлялся. Прикрывая рот платком, он выскочил в прихожую. Все посмотрели ему вслед и переглянулись.
Через какое-то мгновение Есенин вернулся, таща чемодан:
— Вином поперхнулся, не в то горлышко попало. — Он подмигнул Илье, и тот виновато опустил голову.
— Вот, мать честная, подарки я вам привез! Совсем позабыл из-за этого скандала! — Он открыл чемодан. — Вот тебе, Катька! — бросил он сестре большую восточную шаль. — Тебе, Вася, вот трубка восточная — «кальян» называется. Илья, на тебе, как телохранителю моему, кинжал настоящий, осторожно только, не порежь кого, и бурку с шапкой черкесской. А тебе, Соня, самый дорогой подарок. — Он протянул жене сверток. — Восточный халат, атласный! Сам выбирал!
Все сразу стали разглядывать подарки: Катя, накинув шаль на плечи, крутилась перед зеркалом —
— Теплая какая! Как тулуп!.. Зимой на снегу спать можно! — ликовал он как ребенок. С опаской вынув кинжал, он осторожно потрогал пальцем лезвие. — Бритва! — покачал восторженно головой.
— А как курить-то эту штуковину? — вертел в руках кальян Наседкин.
— Сейчас разберемся! — сказал Есенин и снова шмыгнул в прихожую.
— Ну, как подарки? — спросил он, вернувшись. Глаза его хмельно блестели. — А ты чего, Соня?.. — обиженно удивился Есенин, увидев, что жена даже не притронулась к свертку. — Примерь халат, я посмотрю! Ты чего?..
Софья равнодушно, лишь уступая настойчивой просьбе мужа, надела халат. Стало видно, что он ей велик и совершенно не идет, но Есенин фальшиво обрадовался, всплеснув руками:
— Соня! Точно на тебя шили! Красиво! А? Красиво ведь? — обратился он к остальным. Василий с Катей согласно закивали:
— Да! Да! Очень! Подшить только снизу чуть-чуть! А так хорошо! Блестит как!
— Паранджу тоже надевать? — подняла Софья выпавший из халата черный сверток. В голосе ее и во взгляде читалось высокомерие и даже откровенное презрение.
— Ты чего это так?.. Я без умысла… Что с тобой… гра-фи-ня?! — озлился Есенин. Лицо его побледнело, голубые глаза превратились в льдинки.
— Ой, дай я надену, можно? — предложила Катя, чтобы замять готовый разразиться скандал. — Она надела на себя паранджу. — Ну, как я вам? — прошлась она по комнате мелким шагом, подражая восточным женщинам.
— Здорово! — обрадовался Наседкин. — Вот так и ходи по Москве! До чего мудрые мужики на Востоке! Чадру жене напялил и спокоен. Сергей, там бабы до сих пор вот так ходят? — кивнул он на Катю.
Но Есенин не разделил его веселья.
— По-всякому, — мрачно ответил он. Засунув руки в карманы, он прошелся по комнате, оглядывая портреты и фотографии Толстого. — Раз борода, два борода, три, четыре, опять борода… не меньше десятка! — размышлял он вслух. — Как же мне надоели эти бороды! — проговорил Есенин с тоскливым бешенством. — Ску-у-шно!
Он поглядел на всех невидящим взглядом и вышел в прихожую.
— Василий, пойдите к нему, пожалуйста, — встревожилась Софья, — а то он там сейчас громить все начнет…
Наседкин взял папиросы и пошел к Есенину.
— Что я поделаю? У нас с мамой действительно благоговейное отношение к деду, — заговорила Софья, снимая с себя халат. — Соблюдаются определенные традиции, мама поддерживает вековой уклад. Сергея это почему-то бесит… — На лице ее появилось жесткое, но в то же время страдальческое выражение.