Еще жива
Шрифт:
Всеобщее настроение стало более мрачным. Ходят слухи, поведал цыган, что горгона Медуза возродилась. Будто бы она живет в лесу, неподалеку от Дельф, превращая в камень любого, кто осмелится взглянуть ей в глаза. Лес полон статуй, которые раньше были людьми, со своими надеждами и мечтами, имели семьи. Все, что не обращено ею в камень, она пожирает. Основная дорога на север, идущая вдоль побережья, была разрушена землетрясением. Теперь единственный, но опасный путь на север проходит
— Видите? Очень опасно.
Питающаяся человеческим мясом женщина превращает людей в каменные столбы. Год назад я бы посмеялась, услышав нечто подобное, но не сейчас.
— Ее кто-нибудь видел?
Янни задумывается.
— Многие. Мой дядя. Он видел, как она несла дрова, и быстро убежал. Не идите на север. Это плохо. Оставайтесь здесь.
Я слишком тут задержалась. Скоро нужно уходить. Я должна найти Ника до того, как наш ребенок появится на свет.
Глава 17
Ник составляет список. Он всегда это делает.
— Вы берете на себя вину, которая не является вашей, — говорит он. — Вы не несете за это ответственности.
— Я открыла вазу.
— Люди умирали и до этого.
— Я знаю.
— В таком случае брать на себя ответственность нелогично. Поуп сделал бы это в любом случае: с вами или без вас.
— Я знаю.
Он опять что-то пишет. Что именно — я не знаю.
— Вы спите?
— Да.
Он поднимает на меня глаза, проверяя, не лгу ли я. Ничего подозрительного не находит.
— Что вы сейчас пишете?
— Сейчас?
— Это не может быть список покупок. Теперь нечего покупать.
— Это список, — говорит он, — всех тех хороших вещей, которые у меня все еще есть.
— Например?
— Например, вы.
— Почему я?
— Я напишу вам список.
Мое тело набирается сил, живот округляется. Мое дитя лягается в вязкой жидкости, ничего не зная о людских грехах. Оно никогда не узнает мир целиком, а только лишь осколки того, что когда-то было цивилизацией. К отсутствующему Богу я не обращаюсь. Вместо этого я возношу свои молитвы тем, кто когда-либо правил в этих землях. Я прошу безопасного места, чтобы вырастить своего ребенка, места, где было бы достаточно пищи для растущего организма и здоровых людей, которые станут ему учителями. Я хочу, чтобы мой ребенок знал, кем мы когда-то были, как мы боролись за становление человечества.
Теперь я существо с тремя пульсами: своим собственным, моего ребенка и его отца. Все три бьются ровным ритмом в моей душе. Если бы он был мертв, я бы
Я должна идти.
Война не столько завершается, сколько просто сходит на нет.
Наши мужчины и женщины возвращаются домой, где их ожидает забвение. Никто не встречает их на пристанях и в аэропортах, за исключением немногочисленных журналистов, задающих вопросы, ответы на которые им неинтересны — они бы предпочли быть дома, в обществе тех, кто еще остался в их умирающих семействах.
Один из них, тот, что понаглее, сует микрофон под нос кашляющему капралу, который выглядит таким юнцом, что у него, наверное, еще и волосы не выросли вокруг члена.
— Вы рады возвращению?
Солдат останавливается. Он слишком худ, слишком устал и измотан войной, чтобы соблюдать правила хорошего тона.
— Рад?
— Что вернулись домой.
— Вся моя родня мертва, черт возьми. Какая тут радость может быть, по-вашему?
— Как…
— Я просто хочу чизбургер, мать его.
— Как вы полагаете, мы победим?
Капрал кидается на него, хватая за горло, и они оба валятся на землю.
— Я… просто… хочу… чертов… чизбургер!
Каждое слово он подчеркивает ударом головы журналиста о бетон. Осколки костей черепа валятся в расползающуюся лужу крови.
Никто не пытается его остановить. Никто ничего не говорит ему, только кто-то бормочет:
— Кто-то сказал «чизбургер»? Я убью за чизбургер.
Кто-то нервно хохочет.
— По-моему, он только что это и сделал.
Мы смотрим это в теленовостях, прерывающих «Звездные войны» как раз в тот момент, когда Люк Скайуокер вот-вот узнает, что Дарт Вейдер — его отец. Когда возобновляется обычная программа, фильм уже закончился, а мы продолжаем пялиться в экран. Двадцать с чем-то человек, но никто из нас даже не шелохнется, даже обертка шоколадного батончика не зашелестит.
Погодная война закончилась, и нас стало на триста миллионов меньше. Возможно, больше. Возможно, к тому времени, когда ускачет «конь белый», не останется никого.
Отчаяние сжимает нас в своих равнодушных объятиях.
Надежда — только слово в старых словарях.
Сидя на крыше, мы с Ником наблюдаем наступление ночи, несущей на шлейфе своего платья мириады звезд. Отсюда мир кажется почти нормальным. Только необычное отсутствие автомобилей, буксующих на покрытых льдом улицах, обращает на себя внимание, заставляя сказать самому себе: мир не в порядке.
— Вы и вправду не боитесь высоты? — спрашивает он.