Еще жива
Шрифт:
— Эта безмозглая английская девка убила себя. И ты ей помогала.
— Я тебя не понимаю.
Мой язык становится неповоротливым, слова наползают одно на другое.
— Спроси меня, что я нашел у нее внутри.
— Мне надоели твои игры. Рассказывай уже.
Звук чего-то, со скрежетом скользящего. Металлом по бетону. Смерть касается моей ноги, и я дергаюсь, но мои пальцы уже тянутся к этому. Я знаю, что это такое. Я знаю, что это, еще до того, как мои пальцы пробегают по жестким завиткам блестящей спирали. Холод наваливается на меня с распростертыми
— Тебе эта вещь знакома, не правда ли, американка?
— Да.
— Откуда? Говори.
— Я дала его ей, чтобы она могла себя защитить.
— Ты дала ей инструмент, чтобы выдрать то, что, как она верила, внутри нее. Она всунула его себе в матку, словно она бутылка дешевого вина.
Доволен, улыбается.
— Ты шокирована?
— Это он был внутри нее?
— Нет, она сжимала его в руке, как будто он имел для нее большую ценность, когда я нашел ее. Счастливая. Вот этого хотела глупая девка. Если ты шокирована, то ты так же глупа, как и она.
— Я не могла ее спасти. Я даже себя спасти не могу. Я не героиня.
— Конечно, нет. Ямог ее спасти. Ягерой. Яспасаю мир от мерзости, которую он породил своими грехами.
Из моего горла вырывается смешок.
— Ты?
— Я — герой. А ты — ничтожество. Что ты пыталась спасти? Одну тупую слепую девку. Мои цели намного масштабнее. Намного более важные. Они принесут миру пользу. Я убью чудовищ, созданных человеком.
Я закрываю глаза. Настоящее ускользает из моих пальцев, словно намазанная жиром веревка.
— Какого же черта ты ко мне привязался? Я — никто. Всего лишь уборщица.
— Не просто уборщица. Ты работала в «Поуп Фармацевтикалз». А это значит, что ты была собственностью Джорджа Поупа.
Глава 14
Бип.
— Мама, папа! Если вы дома, возьмите, пожалуйста, трубку.
Пауза.
— Дженни и я в порядке. Никто из нас не заболел. Просто чтобы вы знали. Я… мы скучаем по вас.
Бип.
Это была бы настоящая зима, только без снега. Пока. Бог его знает почему, но воздух достаточно холодный, чтобы снежинки не теряли своей особенной формы. В библиотеке еще горит свет, однако наручные часы сообщают мне, что он вот-вот погаснет. Я не могу долго отсутствовать. Дома у меня заперта Дженни с полулитром мятного мороженого, посыпанного шоколадной крошкой.
— Это все, что у них было? — спросила она, когда я торжественно протянула ей картонный стакан. — Я хотела с изюмом и ромом или с печеньем.
Мороженое обошлось мне в двадцать долларов. Двадцать! Это все, что было в магазине, кроме
Прошла неделя, как Дженни потеряла Марка и мы узнали, что потеряли наших родителей. Я звоню и звоню, но никто не отвечает. Телефонная сеть умирает. Теперь все чаще звонки заканчиваются тишиной.
Я по-прежнему прихожу сюда ежедневно, но теперь без Дженни. Я ищу фамилию Ника и надеюсь не найти ее. Обычно я иду сразу после работы, но сегодня мне позвонила плачущая Дженни.
— Ты можешь в это поверить? — спросила она меня, как только я вошла.
Она смотрела телевизор, старую серию какой-то мыльной оперы — новые теперь не снимают.
— Он погиб в авиакатастрофе, прежде чем она успела сообщить ему, что беременна двойняшками.
Она начинает всхлипывать.
— Мы с Марком подумывали о ребенке в этом году. А потом он должен был уехать туда и погибнуть, прямо как Джулиан.
— Кто такой Джулиан? — спросила я.
— В сериале.
Таким образом, я опоздала в библиотеку из-за мыльной оперы.
Когда я вхожу, на меня поднимает глаза старшая библиотечная работница. Ее внешность — воплощение стереотипа библиотекарши, вплоть до очков, балансирующих на кончике ее крохотного носа. Сейчас она здесь одна из всех сотрудников, не считая молодого аспиранта, таскающего свою металлическую тележку между рядами книжных полок. По виду тележки можно предположить, что она должна страшно грохотать, но не грохочет — колеса хорошо смазаны и беззвучны. Библиотекарша кивает на круглый циферблат, висящий на стене, предупреждая меня, что двери будут заперты с минуты на минуту. Я киваю ей в ответ, мол, понимаю, что время закрытия близко. Не вполне этим удовлетворенная, она возвращается к своей работе.
Список висит на стене. Толпа давно схлынула, за исключением одинокой фигуры, стоящей у стены с широко расставленными ногами. Мое сердце начинает биться чаще. Мне знакомы черты этого человека. Много раз я любовалась ими через столик в кафе. Прикасалась к нему в своих фантазиях. Сейчас он кажется мне выше, но я не знаю точно, из-за чего это — то ли потому, что я какое-то время не видела его, то ли потому, что за прошедшие месяцы он стал в моем сознании почти что мифическим героем. Больше моей крохотной жизни.
Потом он оборачивается…
Боже мой, он увидит меня! Не сейчас. Не в таком виде. На мне линялое белье и нет макияжа. А ноги я побрила? Нет. Не было необходимости. Я — снежный человек, а он великолепен.
Его лицо — камень. Гранит. Мрамор. Бывает ли что-нибудь тверже? Я не знаю, но самый твердый камень сейчас передо мной. Этот человек Ник, если бы Ник был высечен в скале, а не создан из плоти.
— Доктор Роуз.
Слова звучат грубо, формально. Он говорил мне, чтобы я обращалась к нему по имени, но я не могу. Доктор Роуз подразумевает, что между нами невидимая стена, я притаилась в безопасности с одной ее стороны, он — с другой.