Ещё вчера…
Шрифт:
Вытапливай воск, но сохраняй мед
В Экипаже тесно и нашу часть выставляют куда-то на Петровские острова. Я со взводом учеников-сварщиков остаюсь на месте. Мы прикомандированы к в/ч 10467, которая остается пока в Экипаже. Эта часть – такой же Отдельный монтажно-технический отряд, как и в/ч 25047, только по-настоящему отдельный: напрямую подчиняется Управлению монтажных работ. Его офицеры и матросы самостоятельно производят
Мой учебный взвод состоит из трех десятков матросов, одного сверхсрочника – старшины Кадникова и меня. Учимся мы на сварщиков на заводе подъемно-транспортного оборудования (ПТО) имени Кирова, находящимся между Балтийским и Варшавским вокзалами. В громадном основном цехе завода, где собирают махины различных кранов, мои ребята распределены по бригадам сварщиков, где, по идее, они и должны овладевать мастерством непосредственно в условиях "максимально приближенных к боевым". Теоретические занятия с матросами проводят инженеры завода за небольшие копейки: так мы "благодарим" руководство цеха за согласие принять нас в свои объятия.
Предполагается, что после первичной учебы на заводе, сварщик идет на монтаж, где быстренько совершенствуется и достигает вершин мастерства.
В теории и на взгляд новичка или дилетанта все выглядит блестяще: если ПТУ готовят сварщиков за три года, то мы справляемся всего за шесть месяцев. Наши ученики, правда, не проходят школьного курса наук, но зато они несут все тяготы срочной военной службы (матросы тогда служили по 5 лет). Конечно, наши специалисты еще сыроваты, но уж на реальном своем производстве они быстро усовершенствуются и станут асами…
Уже через несколько месяцев я на своей шкуре почувствую все недостатки этой благостной теории и, увы, – общепринятой практики, повсеместно действующей до сих пор. Хорошо, что будущее нам неизвестно, а то бы заранее пришлось переживать…
Я, молодой лейтенант летом 1955 года якобы хорошо учу сварщиков на заводе, одновременно постигая азы военной службы. Моя группа состоит из ребят с Украины, России и нескольких прибалтов – латышей и литовцев. Все ребята "из войны": привычные к работе и трудностям, к уважению начальства. Я старше их всего на несколько лет, но пока у меня особых проблем с дисциплиной не возникает.
Первое серьезное столкновение с матросом происходит из-за пустяка. У нас в цеху комната со шкафчиками, где мы переодеваемся в рабочую одежду. Все уже переоделись, готовимся к выходу в цех. Один матрос замешкался и попадает в мое поле зрения.
– Степив, останься минут на десять, подметешь пол, – даю ему команду. Рослый симпатичный украинец вдруг "бычится".
– Не буду я подметать!
– Как это "не буду"? Я тебе приказываю!
– Не буду я подметать! – закусил удила упрямый Степив.
Матросы остановились и с
– Построить группу!
– В шеренгу по два становись!
Это команда, отданная по уставу. Не выполнить ее невозможно. Долгие часы строевой подготовки заставляют группу быстро и автоматически построиться.
– Равняйсь! Смирно! Товарищ лейтенант! Группа по вашему приказанию построена.
Группа привычно замирает и "поедает" командира глазами: она вся внимание.
– Матрос Степив! Выйти из строя!
– Есть – выйти из строя! – Степив начинает понимать, что шуточки кончились.
– За попытку невыполнения приказания объявляю Вам взыскание: десять суток ареста с содержанием на гауптвахте!
– Есть десять суток ареста, – севшим голосом отвечает по уставу Степив.
– А сейчас – подметите комнату. Разойдись!
Степив набирает в грудь воздух, чтобы что-то еще возразить, но матросы толкают его в бок кулаками: "заткнись, пререкаться с Командиром нельзя!" и вручают веник.
Я выхожу первым, испытывая противоречивые чувства. С одной стороны: "командир быстро и решительно подавил бунт на корабле"; с другой – мне жаль Степива, в целом исполнительного и трудолюбивого матроса. Вот так же, совсем недавно, мне самому ни за что, ни про что, влепил домашний арест Чайников. Позже узнаю, что матросы составили график уборки и Степив совсем недавно добросовестно отдежурил, еще и отругав предыдущего неряху…
Вечером я несу на подпись командиру части подполковнику Кащееву Глебу Яковлевичу на подпись записку об аресте Степива. Я, командир отдельного взвода, пользуюсь дисциплинарными правами командира роты, но и ему не дано посадить "на губу" на десять суток. Кащеев внимательно изучает меня, как будто впервые увидел и начинает подробно расспрашивать, за что я объявил такое большое взыскание. Я без утайки рассказываю все как есть. Мне уже жалко Степива, я бы уменьшил наказание, но – слово сказано… Тут Кащеев со мной согласен и подписывает записку об аресте, но затем делает мне командирское "вливание", которое я запомнил на всю оставшуюся жизнь. Его смысл таков: ты командир, ты старше и должен быть умнее строптивого подчиненного. Ты должен уметь просчитывать не только первый шаг, но и все последующие. Если ты видишь, что подчиненный закусил удила и лезет на рожон, зачем и тебе переть на этот самый рожон? При пустячной причине – отойди, преврати все в шутку, и стой намертво, если речь идет о принципиальных вещах…
Глеб Яковлевич – умный и рассудительный, прошедший войну, командир. Ему я безусловно доверяю и полностью принимаю его нравоучения. Меня он тоже как-то выделяет и не скупится тратить на меня свое время. А вот крушение его методов воспитания мне пришлось наблюдать спустя всего несколько месяцев: они применимы только к нормальным людям, увы, – некоторых гориллоподобных гуманное воздействие только поощряют на новые подвиги…
Через пару недель я дежурил по части. Около часа ночи решаю проведать свою группу, и обнаруживаю две кровати пустыми. Поднимаю командира отделения: