Эсав
Шрифт:
Женщина повернула голову к городу и плюнула со злостью. Потом довольно улыбнулась, завернула кверху подол платья, затолкала его за пояс и снова пустилась в свой легкий бег. Ее босые ноги двигались в темноте с бесшумной уверенностью, точно сильные белые крылья той совы, что жила на кладбище караимов, де лос караим, [12] и которой нас, бывало, пугали в детстве. Сквозь маленькие прорехи в матерчатом пологе до меня доносились завистливые и поощрительные крики душевно-больных — завидев нас, они прижались к решеткам своих окон и сопровождали наше бегство тоскливыми и жадными взглядами. Я видел пятно удаляющегося Иерусалима, лицо своего брата-близнеца Якова, со смехом вцепившегося в материнские поводья, видел длинные, без устали движущиеся крылья ее бедер, вдыхал ее обильный пот, слышал гул ее розовых легких, стук могучего сердца, вгоняющего кровь в ее неукротимое тело. Я представлял себе
12
Де лос караим — караимы, секта, не признавшая авторитет Талмуда и в VIII веке н. э. отколовшаяся от иудаизма; еврейский религиозный закон запрещает верующим евреям брак с караимами и их захоронение на еврейском кладбище (ладино).
ГЛАВА 4
Я родился в 1923 году в Иерусалиме, первым из двух близецов. Отец мой, Авраам Леви, работал подмастерьем у пекаря и со временем стал хозяином собственной пекарни. Человек небольшого роста, с мягким голосом, благодаря своему ремеслу имевший возможность не общаться с людьми. Моя мать любила его беззаветной и бестолковой любовью, которая началась с их первой встречи и закончилась, льщу себя надеждой, раньше ее последних дней.
О том периоде жизни моего отца, периоде до нашего рождения, мне известны лишь немногие детали. Я вообще зачастую не отдаю себе отчета, что у людей была какая-то жизнь и биография и до того, как они пересеклись или соприкоснулись с моей жизнью. Почему бы это? Может, потому, что я рос с братом-близнецом? А может, из-за безудержного чтения? Не стоило бы, наверно, говорить это именно тебе, но что поделать — в основном я не осознаю этого по отношению к своим возлюбленным. Подобно кометам, они приходят из пустоты и, подобно кометам, исчезают в ней.
В доказательство того, что он существовал и до нашего появления на свет, отец обычно показывал два старых фотоснимка, присовокупляя к ним множество историй. Фотографиям я не верил, потому что «Студия Дадурьян» успешно наделяла своих клиентов одеждами любых народов, видами любых стран, а при надобности — также и лицами любых людей. Рассказам я тоже не вполне доверяю, потому что они имеют обыкновение от разу до разу меняться, но поскольку я и сам не из таких уж правдивых рассказчиков, то умею очищать злаки от плевел. Я полагаю, что и ты способна поступить таким же образом с этими моими письмами к тебе.
Как бы то ни было, в ночь нашего бегства отец покинул Иерусалим в третий и последний раз. Первый раз он сделал это из-за военной службы, а второй — чтобы взять в жены нашу мать Сару. «Раз для войны, раз для любви», — говаривал он. Третий раз он отказывался определить.
О своем отце, «хахане Леви», или «Леви-мудреце», он рассказывал чудеса. «Ашкеназские раввины просили у него совета, из сарайи, [13] от турецких властей, ему присылали к праздникам подарки, а из Вакфа, [14] который заправляет мусульманской недвижимостью в Иерусалиме, к нему приходили, чтобы он их рассудидил. Но сквозь эти слова проступал образ едва сводившего концы с концами гладильщика фесок, в доме которого царили нужда и болезни и пятеро из восьми детей умерли, не дожив и до шести лет. В десять лет отца нашего Авраама послали в пекарню Ицхака Эрогаса зарабатывать на пропитание семьи. «Хозяин у него хороший, — говорила булиса Леви, — хороший, но несчастный». И правда, пекарь Эрогас обращался с ним милостливо и не издевался, как другие хозяева. «Мягкий и добрый, как тесто у армян», — рассказывал Авраам о своем хозяине. Сорока одного года был тогда пекарь — лысый, целомудренный и тощий, и уже числился среди тех, кто так никогда и не женится. В детстве он был жестоко бит палкой руби, [15] учителя малышей, и с тех пор заикался. Старые булисы квартала рассказывали, что не только его глаза, но и все прочие органы источают слезы в тесто и они-то придают его франзулеткам и питам ту особую, воздушную соленость, которая принесла им славу.
13
Сарайя — дворец (ладино).
14
Вакф — в мусульманских странах орган управления имуществом, переданным во владение религиозным властям; сейчас в Иерусалиме Вакф владеет обеими мусульманскими мечетями на Храмовой горе в Старом городе (араб.).
15
Руби —
«У него дрожжи замешаны на боли», — объясняли они.
И действительно, черные пучки волос страдальчески выпирали из ушей пекаря Эрогаса, унылыми папоротниками свисая на мочки и доказывая всем и каждому, что его плоть подвергается мучительному давлению изнутри. Рабочие в пекарне шептались, что он лепит себе из теста женские фигурки, накладывает черную горку маковых зерен внизу их живота, кладет хевронские изюминки им на груди и наблюдает, как всходят, подымаются и набухают их белые тела. В одну из пятниц Авраам и сам стал свидетелем большого скандала. В пекарню пришли женщины с накрытыми кастрюлями чолнта в руках. Пекарь Эрогас забрасывал кастрюли одну за другой в глубины печи, пока не приподнял длинной рукояткой своей лопаты подол одной из юбок. На вопли прибежали братья оскорбленной и стали бить Эрогаса плющильными молотками и сапожными колодками до тех пор, пока он не потерял сознание от великой боли и изумления, и только примочки из цветов багрянки и миртовых листьев вернули его к жизни. Он лежал на своей постели, бормотал: «Нечаянно… нечаянно…» — и пачкал простыни кровью и слезами.
Сразу же по исходу субботы собрались мудрецы квартала и приказали свату Сапорте прервать все текущие дела по сватовству и спешно найти женщину, которая успокоила бы тело пекаря Эрогаса и дух всей общины.
Сапорта блаженно улыбнулся. Пекарь Эрогас не был соблазнительным женихом, но сват видел в нем профессиональный вызов, а заодно и возможность решить проблему какой-нибудь из лас йагас [16] — женщин, обиженных судьбою и еще не нашедших себе мужей.
«Тенжере и тапон, — утверждал он всегда. — Каждому горшку в конце концов найдется своя крышка».
16
Лас йагас — обездоленные (ладино).
Сват Сапорта подал знак, и устрашающая процессия кандидаток — горбуний, безумиц, нерожалок, которых мужья вернули их отцам, несчастных, по случайности потерявших девичество, женщин тугоухих и тугоумных, с гноящейся маткой, с ляжками, пораженными лишаем, с мокнущими подмышками — внезапно появилась из подвалов Иерусалима и поползла к пекарне, как многоножка несчастий. И хотя Ицхак Эрогас в глубине сердца понимал, что не может быть переборчивым, он тем не менее скрылся в недрах своей печи и потел там, пока рабочие не пришли разжигать огонь.
В конце концов для него нашли сироту — «корову с изъяном», хромоножку с дивными черными глазами, раздвоенной заячьей губой и кожей, как нежное яблоко, такой гладкой и душистой, что она стяжала ей прозвище «Мансаньика». [17]
— Она будет тебе хорошей женой, — убеждал его сват Сапорта.
— А ноги… — попытался возразить Эрогас.
— Ноги? А что с ногами? — спросил сват.
— Хромает… — прошептал пекарь.
— А ты что? Танцуешь? — спросил сват. — Ноги не имеют значения! — Он наклонился к уху пекаря и сложил ладони лодочкой. — Как раковины в море, сеньор Эрогас. — И он медленно раскрыл ладони. — Ракушка не имеет значения, но стоит ее открыть… вот так…. и внутри тебя ждет жемчужина.
17
Мансаньика — яблочко (ладино).
Эрогас смутился, и сват положил ему руку на плечо:
— Ну, скажи сам, что главное для мужчины? Самое-самое главное!
— Любовь, — стыдливо пробормотал Эрогас.
— Амор эз соло уна палабра! — фыркнул сват с презрением знатока. — Любовь — это пустое слово. Суета сует. Ни обманчивость обаяния, ни преходящесть красоты, ни даже, упаси Боже, страх Господень не стоят прославления. Самое главное для мужчины — это благодарность. Женщина, которая благодарна своему мужу, сделает для него все. Она и сварит, и постирает, и малышей будет растить, да приумножится их число. Она даст тебе отведать от фигового дерева прародителя Адама, и обогреет тебя зимой, как сунамитянка Авишаг, и охладит тебя летом, как Авигайль с Кармеля, и подкрепит тебя фруктами, как Шуламит подкрепляла Соломона, и доставит тебе такие удовольствия, которых даже Батшева не доставляла Давиду, — такие наслаждения, что мужчина даже в глубине своего сердца боится о них попросить.
Пекарь Эрогас представил себе вкус созревшего Евиного первоцвета и все те сунамитянские и кармельские радости, которых не удостоился даже лучший псалмопевец Израиля, и все его тело затрепетало.
— Благодарная женщина и бесстрастный мужчина. — Сапорта мечтательно прикрыл глаза. — Это наилучшее сочетание.
— Бесстрастный, — впитывая всем сердцем, повторил впечатленный мудростью свата Эрогас.
— Потому что у женщины, — процитировал Сапорта, — ее орудие всегда наготове. И запомни еще одно. Когда дело идет о том, что «между ним и ею», женщина может притвориться, но мужчина никогда. Не забывай этого.