Эроусмит
Шрифт:
— Чудесная центрифуга, я в жизни не видел ничего лучше ее. Доктор Холаберд говорит…
— Еще бы ему не говорить, когда он сам убедил старого Табза ее приобрести. Он в нее прямо влюблен, наш Святой Чижик.
— Что ж тут странного? Самая быстрая…
— Несомненно. Самая проворная центрифуга на все Vereinigten [70] и сделана из лучшей стали для зубочисток. Только вот беда: разбрызгивает растворы и так плюется микробами, что пользоваться ею нужно не иначе, как в противогазе… А понравились вам старый Табзи и несравненная Жемчужина?
70
«Соединенные» —
— Понравились!
— Чудно! Конечно, Табз — безграмотный осел, но он хоть не страдает манией преследования, как Макс Готлиб.
— Знаете, Уикет… или доктор Уикет?
— Угу!.. Доктор медицины и доктор философии, но тем не менее первоклассный химик.
— Так вот, доктор Уикет, очень жаль, сказал бы я, что человек с вашими талантами принужден водить компанию с идиотами, вроде Готлиба, Табза и Холаберда. Я только что расстался с одной чикагской клиникой, где все сотрудники люди — приличные и здравомыслящие. Я буду счастлив рекомендовать вас туда на работу.
— Было б не худо. Я по крайней мере избавился бы от болтунов, которых приходится слушать за завтраком в «Небесной империи». Однако простите, если я вас разозлил, Эроусмит, — вы мне в общем понравились.
— Благодарю!
Уикет нагло осклабился — рыжий, грубый, жилистый — и фыркнул:
— Кстати, рассказал вам Святой Чижик о том, как его ранили в первый месяц войны, когда он был фельдмаршалом или ординарцем при лазарете, или чем-то еще в британской армии?
— Нет. Он даже не упоминал о войне!
— Ну, так расскажет. Ладно, братец Эроусмит, надеюсь, мы проведем тут вместе много светлых счастливых лет, резвясь у ног папаши Готлиба. Всего вам! Моя лаборатория — смежная с вашей.
«Дурак! — решил Мартин. — Впрочем, можно его терпеть, если рядом Готлиб и Холаберд. Но все-таки… самонадеянный идиот! Черт возьми, значит Холаберд был на войне! Верно, уволен после ранения. А здорово я осадил Уикета! „Рассказывал он вам о своих геройских подвигах на этой миленькой войне?“ — сказал он, — а я ему: „Очень огорчен, что не могу вас порадовать, но доктор Холаберд даже не упомянул о войне“. Идиот! Ладно, он мне докучать не будет, отошью».
Действительно, когда Мартин познакомился за завтраком с персоналом, одного только Уикета он не мог признать любезным, как ни коротко все они его приветствовали. Мартин их едва различал; много дней почти все двадцать научных работников сливались для него в одно туманное пятно. Он перепутал раз доктора Йио, заведующего отделом биологии, с плотником, пришедшим повесить полки.
Персонал сидел в зале за двумя длинными столами — один на помосте, другой внизу: две горсточки крохотных насекомых под громадным потолком. Они не слишком были с виду благородны, эти возможные Дарвины, и Гекели, и Пастеры. Ни у одного из них не было высокого чела Платона. За исключением Риплтона Холаберда, Макса Готлиба и, пожалуй, самого Мартина, они похожи были на закусывающих бакалейщиков: веселые молодые люди, все на одно лицо; толстые усатые пожилые люди; и маленькие кругленькие человечки в очках, человечки, у которых воротнички не сходятся на шее. Но в них чувствовалось уверенное спокойствие; в их голосах, думалось Мартину,
Когда Мартин прислушивался, как Терри Уикет (на своем жаргоне Терри называл себя «чудо химиком», институт — «шикарным заведением», а Мартина — «нашим доверчивым новым братцем — Эроусмитом») обсуждает с худощавым жидкобородым человеком — доктором Уильямом Т.Смитом, ассистентом по биохимии — возможность усилить посредством рентгеновских лучей действие всех энзимов; когда в его присутствии один из сотрудников института возмущался другим за его безграмотность в химии клетки и обозвал Эрлиха «Эдисоном медицины», — тогда Мартин видел перед собою новые дороги захватывающих исследований; он стоял на вершине горы и взирал с высоты на неведомые долины, манящие скалистые тропы.
Через неделю после приезда их пригласили на обед доктор Холаберд и его супруга.
Подобно тому как перед костюмом Холаберда элегантность Клэя Тредголда показалась чопорной и претенциозной, так обед открыл ему, что приемы у Ангуса Дьюера в Чикаго были трафаретны, безрадостны и несколько натянуты. Каждый, с кем познакомился Мартин у Холаберда, представлял собою личность — пусть незначительную, но все же личность: видного редактора или подающего надежды этнолога; и все они отличались той же благосклонной простотой, что и Холаберд.
Провинциалы Эроусмиты явились во-время, значит на четверть часа раньше, чем следовало. Перед тем как подали в старинных венецианских бокалах коктейли, Мартин спросил:
— Доктор, какими физиологическими проблемами вы сейчас занимаетесь?
Холаберд преобразился в пылкого юношу. Сперва предупредительно спросив: «А вам, в самом деле, хочется послушать? Вы только откровенно скажите!» — он пустился в разъяснение своих опытов, чертил схемы на прозорах в газетных объявлениях, на обороте пригласительного билета на чью-то свадьбу, на титульном листе романа с надписью от автора и все время глядел на Мартина так, точно испрашивал извинения, с ученым видом, но весело.
— Мы работаем над локализацией функций мозга. И думается мне, что мы пошли дальше Болтона и Флексига. Ох, это очень волнующая вещь — изучать мозг. Смотрите!
Его быстрый карандаш чертил полушария головного мозга; мозг жил и трепетал под его пальцами.
Он отбросил бумагу.
— Право, стыдно мне докучать вам своею манией. К тому же сейчас подойдут и остальные. Скажите, как у вас идет работа? Хорошо вы себя чувствуете в институте? Нравится вам наш народ?
— Все, кроме… Откровенно говоря, Уикет меня раздражает.
Великодушное:
— Знаю. У него немного агрессивная повадка. Но вы на него не обижайтесь; он действительно на редкость даровитый биохимик. Холост — отрешился от всего ради своей работы. И когда отпускает грубости, он не думает и половины того, что говорит. Меня он не переносит, как и многих других. Он упоминал обо мне?
— Да нет, разве что вскользь…
— Мне кажется, он ходит по институту и всех уверяет, будто я люблю рассказывать о своих похождениях на фронте, что не совсем отвечает истине.