Эрос
Шрифт:
Она обещает, но вопреки своему обещанию все же ведет дневник, сначала особенно не скрываясь. Но когда первые тетради бесследно исчезают, Инге изобретает все более изощренные тайники.
Почти все ее дневники сохранились. Это означает, что все тетради рано или поздно были обнаружены. Глядя на даты записей, можно сразу сказать, когда это произошло. Часто тайник находили через несколько недель, но случалось, что ему удавалось продержаться и несколько месяцев.
Весна и лето проходят для Инге довольно сносно. Много времени она проводит на свежем воздухе, открывая в себе тягу к природе, часами гуляет в парке и кормит птиц овсяными хлопьями и дроблеными лесными орешками.
Осенью 1977 года, которую на Западе назвали «Немецкой осенью», умирает
32
Шлейер Ханнс-Мартин(1915–1977) – крупный немецкий бизнесмен, похищен и убит террористами RAF. (Примеч. пер.)
33
Баадер Андреас(1943–1977), Распе Ян-Карл(1944–1977) – террористы, ключевые фигуры RAF. Оба покончили с собой в тюремной камере вместе с Г. Энсслин (см. выше). (Примеч. пер.)
34
17 октября 1977 года группа палестинских террористов захватила пассажирский лайнер авиакомпании «Люфтганза», направлявшийся в столицу Сомали. Террористы выдвинули требования освободить всех членов RAF, на тот момент находящихся в немецких тюрьмах. В ходе штурма самолета западногерманским спецназом террористы были уничтожены, а заложники освобождены. Успех контртеррористической операции послужил толчком к тому, что на следующий день, 18 октября, в Штутгарте покончили с собой ведущие деятели RAF А. Баадер, Я.-К. Распе и Г. Энсслин (см. выше). (Примеч. пер.)
Находясь в отдалении от ФРГ, Инге не может до конца разобраться в последних политических событиях, происходящих на родине, и чувствует себя до предела порабощенной. Если в случае гибели: Ульрики Мейнхоф она больше верила в самоубийство, то теперь, наоборот, ей кажется, что Баадер, Энсслин и Распе не накладывали на себя рук, а их убили по неофициальному приказу сверху. Теперь Инге чувствует отвращение к террористическим акциям «фракции Красной армии» – слишком уж: истеричными, слишком инфантильно-бессмысленными они стали.
Дневниковые записи отражают явные сдвиги в ее психике.
Жизнь коротка, верно? Но для кого-то она становится слишком длинной. Когда приходится бесконечно ждать. Разве ожидание беспричинно? Причина – в тебе, прежде всего в тебе. Ты будешь смеяться. Наш ребенок вырос бы с приличными бабушкой и дедушкой, мы с тобой занимались бы органостроением и на наших органах играли бы великие органисты. Ты мог гордиться мной. Тебя совершенно не в чем упрекнуть, она слишком стара для нас – а была такой наивной юной дурочкой. С настоящего момента вы живете по законам Германской Демократической Республики и подчиняетесь им беспрекословно, понятно? Это не сон. Дети всегда начинают с нуля. Не важно, что говорят люди. Это не сон! Она зажилась на свете. Некоторым вечно чего-то не хватает. Мне не хватает воздуха. Не хватает воздуха.
В эти недели насилия наступает день, который переворачивает всю ее жизнь. Этот день отмечен в дневнике безжалостной фразой:
По
Следующая запись:
Эта фраза заставляет меня окончательно отречься от методов вооруженной борьбы – несмотря на то, что я еще способна сражаться, как зверь. Одно это высказывание перечеркивает весь смысл террора.
Дело принимает серьезный оборот. История болезни Инге-Софи предусмотрительно изъята из архивов, но и без того ясно, что женщина находится на волосок от смерти. Приступ острой сердечно-сосудистой недостаточности. Женщину находят совершенно случайно и срочно доставляют в больницу. Искусственное дыхание, вовремя сделанное майором Шультце, спасает Инге-Софи жизнь.
За четыре недели, проведенные в больнице, ее организм справляется с аллергией, однако появляются симптомы онемения конечностей. Правда, это делает еще более правдоподобной легенду о досрочном выходе на пенсию «в связи с нарушением моторики движений».
Лечащий врач настоятельно просит ее усиленно питаться. Инге-Софи уже сорок семь, а весит она пятьдесят два килограмма. Ей необходимо получать больше витаминов, есть больше мяса и обязательно прибавить в весе.
– И, прошу вас, осторожнее с успокаивающими препаратами любых разновидностей! Не пейте снотворного, а у зубного врача отказывайтесь от обезболивания. Даже если придется немножко потерпеть.
Это при том, что зубные врачи в ГДР очень редко предлагают сделать обезболивание.
В итоге Инге-Софи мучают новые депрессии. Она чувствует себя старухой, которую использовали и выбросили на свалку. Никому, никому она не нужна.
Уже с конца лета майор Шультце пытается выбить у своего начальника разрешение на работу для Инге-Софи, которая снова начала пить, хотя и довольно умеренно. Ее дневная доза спиртного практически не превышает 0,7-литровой бутылки «Серого монаха» – сладенького белого вина. Наблюдение за ней становится менее интенсивным. Квартиру обыскивают теперь изредка, и скорее лишь для того, чтобы придать наблюдаемой ощущение, что ее персона все еще имеет какую-то значимость. Майор Шультце желает своей подопечной только добра.
Зимой 1977/78 года Инге-Софи приступает к работе в музее имени Георгия Димитрова. Музей располагается в здании бывшего имперского верховного суда, которое временно предоставлено для хранения предметов искусства, находящихся на балансе управления культуры Лейпцига. Инге носит теперь очень короткую стрижку, а вот поправиться ей так и не удалось. Рабочая смена начинается в девять часов вечера, а заканчивается в шесть утра. Нести службу полагается четыре раза в неделю. На такой работе обычно сидят дедушки-пенсионеры, и по большому счету без этой штатной единицы прекрасно можно обойтись. Ведь кому придет в голову идея проникнуть сюда под покровом темноты и похитить картины? И даже если допустить, что среди ночи вдруг выключится отопление или останется открытым окно – вред картинам будет весьма небольшой. Инге-Софи тоскует по коллективу, мечтает общаться с людьми, но ей предельно ясно сказано, что если уж она так хочет работать, то пусть примет имеющееся предложение и успокоится. Ее доход вырастает до восьмиста марок в месяц, и это совсем неплохо за столь примитивную должность.
Вахтер на входе, древний старец, вводит Инге-Софи в курс ее новой работы. Раньше это место занимал он сам. С гордостью демонстрируя ей громадные залы, он радостно бормочет:
– Лукас Кранах, Каспар Давид Фридрих, Рубенс, Франс Халс, Тинторетто. Все, что душе угодно! Более двух тысяч полотен! Восемьсот скульптур, пятьдесят пять тысяч рисунков и графических изображений!
А еще в ее распоряжении маленький столик в кабинке у входа. С настольной лампой, телефоном и подшивкой архивных документов.