Еретик
Шрифт:
— Ну?
— Он читает хорошо, — робко пробормотал отец Медоуз.
Собственная латынь священника была далека от совершенства, и ему не хотелось признаваться в том, что он в гулких звуках не совсем разобрал слова, хотя, вне всякого сомнения, убедился в том, что доминиканец и вправду грамотей.
— Ты знаешь, что это за книга? — спросил консул.
— Я полагаю, — сказал монах, — это житие святого Григория. Этот отрывок, как ты несомненно понял, — заметил он с ноткой сарказма, — описывает мор, каковой падет на тех, кто дерзает
Он обернул мягкую черную обложку вокруг книги и протянул ее священнику.
— Ты, очевидно, знаешь, что эта книга называется «Flores Sanctorum».
— Как не знать!
Священник взял книгу и кивнул консулу.
Но консула все еще одолевали сомнения.
— У тебя все руки искалечены и нос перебит, — заметил он. — Где это тебя угораздило?
— Это в детстве, — ответил монах, вытянув руки. — Мне приходилось спать вместе со скотиной, и меня потоптал бык. А нос мне сломала матушка, когда учила уму-разуму сковородкой.
Такое обыденное объяснение консулу показалось правдоподобным, и он несколько успокоился.
— Сам понимаешь, святой отец, — сказал он монаху, — нынче такое время, что с людьми пришлыми надобно держать ухо востро.
— Даже со служителями Господа? — язвительно уточнил монах.
— Всегда надо убедиться наверняка, — пояснил консул. — Из Оша к нам недавно прислали сообщение, где говорится о появившемся в окрестностях отряде англичан. Никто не знает, куда они поскакали.
— Нынче ведь перемирие, — заметил доминиканец.
— Когда это англичане соблюдали перемирие?
— Если это вообще англичане, — презрительно скривился монах. — В последнее время любую шайку разбойников с большой дороги принимают за англичан. У вас тут есть стража. — Он указал на сержантов, которые не знали французского и не понимали ни слова. — Есть церкви и священники, так что же вам бояться каких-то там бандитов?
— Это банда англичан, — упорствовал консул. — У них были боевые луки.
— Однако, как бы там ни было, для меня это ничего не меняет. Повторяю: я проделал долгий путь, устал, проголодался и истомился от жажды.
— Отец Медоуз позаботится о тебе, — сказал консул.
Он подал знак своим сержантам и, сопровождаемый ими, вышел из церкви на маленькую площадь.
— Беспокоиться не о чем! — объявил консул толпе. — Наш гость — монах. Божий человек.
Маленькая толпа разошлась. Сумерки окутали церковную колокольню и сомкнулись вокруг крепостных стен замка. В Кастийон-д'Арбизон пришел божий человек, и городок мог спокойно спать.
Божий человек, уминая капусту с бобами и соленым беконом, рассказал отцу Медоузу, что он совершил паломничество к гробнице Святого Иакова, что в Сантьяго-де-Компостела, в Испании, и теперь держит путь в Авиньон за новыми распоряжениями от начальников. Никаких отрядов, ни английских, ни чьих-то других, ему по дороге не попадалось.
— Мы не видели
Монах, уминавший капусту, не проявил к этому известию ни малейшего интереса.
— Мы платили им подати, — продолжил отец Медоуз, — но потом они ушли, и ныне наш сеньор — граф де Бера.
— Надеюсь, он благочестивый человек, — сказал Томас.
— О, очень набожный, — заверил его священник. — У него в церкви хранится солома из Вифлеема, из яслей младенца Иисуса. Вот бы посмотреть, хоть краешком глаза!
— А в вашем замке, наверное, стоит его гарнизон? — между делом поинтересовался монах, проигнорировав более интересную тему о соломе, служившей ложем младенцу Иисусу.
— Конечно, — подтвердил отец Медоуз.
— И эти солдаты ходят к мессе?
Отец Медоуз замялся, но соврать так и не решился, а потому остановился на полуправде.
— Некоторые ходят.
Монах отложил деревянную ложку и устремил на смущенного священника строгий взгляд.
— Сколько их? И сколько же человек ходят к мессе?
Отец Медоуз пришел в смятение. Появление доминиканцев всегда приводило приходских пастырей в смятение, ибо «псы Господни» славились беспощадной суровостью в искоренении ереси, и если этот рослый молодой человек донесет своим начальникам, что народ Кастийон-д'Арбизона недостаточно набожен, сюда может нагрянуть инквизиция. С орудиями пыток и прочими прелестями.
— Гарнизон состоит из десяти человек, — пролепетал отец Медоуз, — и все они добрые христиане. Как и вся моя остальная паства.
— Так уж и все? — скептически хмыкнул брат Томас.
— Стараются, как могут. Только...
Он снова замялся, очевидно, пожалев о чуть не сорвавшемся с языка уточнении, и, чтобы скрыть неловкость, встал и подбросил полешко в маленький очаг. Порыв ветра залетел в дымоход, по комнатушке заклубился дым.
— Северный ветер, — сказал отец Медоуз, — он всегда приносит первые осенние холода. Зима-то уж не за горами.
— Так что же — «только»?
Монах все-таки заметил его колебание.
Отец Медоуз, садясь на место, вздохнул.
— Есть тут одна девица, из нищенствующих. Сама она, слава богу, родом не из Кастийон-д'Арбизона, но находилась здесь, когда умер ее отец. Настоящая нищенствующая.
— Вот уж не думал, что нищенствующие попадаются так далеко на юге, — промолвил монах.
Так называемые «нищенствующие» были не просто безобидными нищими или попрошайками. Эти опасные еретики отрицали Святую церковь, проповедовали общность имущества и отвергали необходимость труда, утверждая, что, коль скоро все сущее даруется Богом, все блага должны быть равно и свободно доступны для каждого. Поэтому церковь, ограждая себя от подобной заразы, ловила нищенствующих и отправляла их на костер.