Еретик

Супек Иван

Внутри здание ремонтировалось – комнаты должны были соответствовать вкусам нового владельца. Повсюду сновали, громко переговариваясь, мастера; перемазанные красками, в фартуках всех цветов радуги, они наперебой стучали молотками, гремели многообразным своим инструментом. Покрытые патиной веков потемневшие перила каменной лестницы очищали от грязи, на маршах водружали фривольные статуи. На площадке первого этажа несколько живописцев завершали огромную фреску, изображавшую танец Саломеи. Увидев эту суету, Матей несколько успокоился – значит, идем не к суровому аскету, – но спутника ого поразило огромное изображение, для которого библейский мотив послужил лишь поводом представить обнаженное женское тело и разгул исступленного

пиршества. Царевна иудейская показалась им как будто знакомой, и, должно быть, поэтому оба монаха застыли на миг, подавленные смутной догадкой! Овальное, смуглое лицо с угольками глаз, плотно сжатые губы, чуть вздернутый нос… И тут, к вящему изумлению своему, они увидели, что сверху навстречу им спускается по лестнице сама Саломея – сестра Фидес! Благодаря таланту художника они узнали ее даже спустя восемь лет после тою, как расстались. Да, это она позировала живописцу, обнаженная, с острыми грудями и похожими на древние амфоры бедрами, которые когда-то, тщетно пытаясь проникнуть сквозь грубую ткань рясы, робко ласкали голодные взгляды юношей. Теперь она предстала перед ними во всей своей наготе, изображенная кистью мастера, плоть ее чуть прикрывала прозрачная, зыбкая ткань; и приобретенный мужской опыт невольно сравнивал укрытое суровой одеждой от взора людского тело реальной женщины с возникшим на стене чудесным видением.

– Монсеньор спит, – сообщила она с неизменной холодностью, точно вовсе не узнала их или, наоборот, будто они лишь вчера расстались.

В ту далекую пору она тоже почти не замечала Матея, простого крестьянского парня, ученика премудрого прелата и с затаенной антипатией относилась к другому, аскету-семинаристу, который и сейчас продолжал обжигать ее укоризненными взорами. Что ты тут делаешь, монашка? Вновь ты попалась нам, столь неожиданно, во дворце инквизитора… Впрочем, тон, каким она произнесла свои слова, говорил о многом… а еще более того – нагая танцовщица на фреске! Ее быстрый взгляд ящерицей скользнул мимо Матея, и он только теперь понял, что он означал. Каким же ты был глупцом, клянясь в безграничной верности самодовольному архиепископу!

– Вам придется подождать внизу, братья, – она отсылала их обратно, – пока маэстро не кончит сеанс.

А щеголеватый мастер томным движением тонкой руки отсылал всех прочь, и толпа ремесленников и подмастерьев, повинуясь его жесту, мгновенно расползлась по зданию. Значит, здесь аббатиса будет позировать художнику. Матей проклял свою вонючую нищенскую рясу, на которую с нескрываемым отвращением взглянула белоснежная метресса. И этой уродливой одеждой он обязан Доминису, ведь был момент, когда, сбросив ее, красавчик далматинец почти превратился в лондонского джентльмена. Вот тогда бы ему повстречаться с этой монахиней… В обличье нищенствующего бродяги у него нет никаких шансов на ее благосклонность, напрасно и пытаться!

– Сестра Фидес, – начал Иван, крепясь изо всех сил, – если ты хозяйничаешь и здесь, как бывало во дворце архиепископа…

– Ступай вниз, монах! – прикрикнула женщина на дерзкого гостя.

– Сударыня, – Матей пытался предупредить скандал, – мы пришли не ради воспоминаний. Однако если б ты захотела нас выслушать…

– У тебя будет возможность высказаться, ощипанный Адонис!

Прочь! Прочь… Он не успел даже вникнуть в смысл сказанного ею, как слуги уже столкнули их вниз по лестнице, и сестра Фидес осталась наедине с галантным кавалером.

Во дворе их ожидал другой сюрприз. Возле той рассыпавшейся кареты, вызвавшей их подозрения, возились патер Игнаций и каноник Петр – оба они почти не изменились с тех пор. В растерянности все оцепенело смотрели друг на друга; первым пришел в себя тощий иезуит – он пригласил пришельцев воздать хвалу Иисусу, на что францисканцы отвечали традиционным «во веки веков!», а патер уверенно закончил: «Аминь!» Довольно бодрый еще

каноник оскорбленно проворчал, что его-де уравняли с бродягами, выставив из покоев монсеньора на конюшню, где воняет мочой и навозом. Видимо, следствию удалось установить связь между враждующими сплитянами, которых секретарь кардинала собрал в столь необычном месте, а может, это было делом рук смиренной сестры Фидес… Раздосадованный не менее каноника патер внимательно осматривал бывших своих питомцев, неопрятных и обносившихся.

– Блудный сын – самый дорогой гость, говорится в Писании, коль скоро он возвратился домой, осознав свои заблуждения. Люцифер увлек вас от дома вашего на чужбину, где вам не выпало ни злата, ни почестей… – удовлетворенно подвел он итог своим наблюдениям.

– Во-первых, – резко оборвал его Иван, – это не есть наш дом, но именно разблудная чужбина…

– Фу, какое зловоние, – вертел носом далматинский виноградарь, – нажравшиеся кобылицы пускают такие ветры…

Патер Игнаций тоже зажимал тонкие ноздри, но, будучи более хладнокровным, удерживался от брани; повернув голову к окнам первого этажа, он искал взглядом свою бывшую послушницу. Преисполненные молитвенного трепета и одолеваемые ничуть не ослабевшей с годами ненавистью к' Доминису, они паломниками пришли в Рим, куда эта блудница попала прежде них и теперь для каких-то своих целей собрала всех вместе на конюшне.

Из каретного сарая выкатилась запряженная четверкой горячих лошадей легкая закрытая коляска и остановилась у подъезда. Невольные свидетели с изумлением и завистью рассматривали дивных коней, нетерпеливо бивших сверкающими подковами по плиткам двора. На сиденье рядом с кучером взобрался паж с позолоченной шпагой у пояса, чуть погодя спустилась и сама хозяйка.

– Сестра Фидес… хе, хе, мы ведь старые знакомцы, не обессудь! – не выдержал задетый за живое каноник Петр с деланным дружелюбием.

Монахиня, уже поставив ногу в белой туфельке на подножку кареты, едва повернула голову в сторону неловкого толстяка. Кровь бросилась в лицо вспыльчивому далматинцу, однако он пытался продолжать в том же полном почтительности тоне.

– Ты сердишься, за то что наш капитул высказался против твоего назначения настоятельницей к святой Марии? Знаешь… это дворянский совет тебя не пожелал… но я, знаешь…

– Знаю, – небрежно бросила женщина.

– Этот прокуратор, посланный Большим советом…

– …запер драгоценности мадонны, – не без удовольствия подсказала ему монахиня, – чтоб новая настоятельница их не украла.

– Да покарает господь бог сих клеветников! – растерянно произнес старый священник.

– Господь бог… – улыбнулась отвергнутая настоятельница, – ты хочешь, чтоб мне заплатило небо, старый сквалыга?

– Я очень сожалею об этом, сударыня, – продолжал лукавый каноник, надеясь попасть ей в тон.

– Сестра Фидес, мы молитвенно радуемся твоему возвышению здесь… – подошел иезуит.

– Да, святой отец. – Женщина надменно подняла голову, по-прежнему не снимая ноги с подножки великолепной кареты. – Да, именно возвышению!

Конечно, рассуждал про себя Матей, она так и осталась жалкой провинциалкой, желающей покуражиться над своими прежними хозяевами. Даже в круговороте ослепительной папской столицы все ее помыслы были связаны с далеким приморским городом. И теперь она мстила тем, кто над ней тогда издевался. Откровеннее других был потрясен иезуит, вынужденный смотреть на нее снизу вверх и созерцать у нее на груди золотой орден «Pro Ecclesia et Pontifice!». [47] Однако, подобно своему спутнику, он пытался сохранить должное приличие:

47

«За церковь и первосвященника!» (лат.)