Эпитафия часа
Шрифт:
— Какой ужас! Я не дооткрыл свой второй закон! Тот самый, что должны изучать в восьмом классе средней школы. Позор! Как жить! Нет, все, решено — застрелюсь!
— Расслабься, — отвечает Бог. — За это отсюда не выгоняют. Как, впрочем, и за все остальное.
Да, дела…
Моя бабушка в преклонном возрасте заботилась только об одном — чтоб было в чем в гроб положить. Нехитрый сверток с
Конечно, Гурджиев прав, когда пишет: «Внимательно проследите жизнь всех великих людей, которые командовали армиями, властвовали над другими. Какой им прок от всех своих великих дел теперь, после смерти? Даже при их жизни все эти дела были не более, чем пустые мечтания. Мы здесь не для того, чтобы восхвалять самих себя и вознаграждать себя; самое отвратительное в заурядном человеке — умение побыстрее удовлетворить свою плоть». Все так. Но что это добавляет к бухгалтерии последнего часа?
Иллюзия — что секунда может выправить минуту, минута — час, а час — жизнь. Есть грязь, от которой не отмыться. Ошибки, которые не исправить — ни в тридцать, ни в восемьдесят. Целесообразность любых приготовлений к смерти — сомнительна. Когда я в юности занимался спринтом, меня учили проноситься мимо финишной ленточки так, как будто ее нет. Никаких «набеганий». Обычная механика. Обычная координация движений. Нижняя челюсть — расслаблена. Если ты хорошо отработал дистанцию, тебе нет нужды бросаться на финишную ленточку. Если плохо — не факт, что такой маневр тебе поможет.
Гурджиев, правда, говорит, что с некоторого момента ты должен оценивать каждый свой час как последний. А по истечении его проводить ревизию — рационально ли ты его использовал.
Я пытался поступать так. Вдохновителем моим был другой человек — Александр Любищев. О его экспериментах с субстанцией времени написал в середине 70-х годов прошлого века Даниил Гранин. Любищев фиксировал отведенный ему временной бюджет до минуты. Его дневники — сплошной отчет о том, сколько и на что он потратил. Он, в самом деле, многое успел, причем в разных отраслях знаний. Он сформировал свои, ни на чьи не похожие, отношения со Временем. «Его Время не было временем достижения, — пишет Гранин. — Он
Я узнал о Любищеве уже студентом. Его опыт так меня поразил, что я, обалдуй и транжира, с горячностью прозелита взялся его пересаживать на свою зыбкую почву. Я ходил по Невскому с блокнотиком на красной бечевке и прикрепленным карандашом. Смысл этого изобретения состоял в потребности запечатлевать абсолютно все: мысли, время, идеи. Я был этаким импрессионистом информационных полей, сквозь которые неустанно торил свой путь…
Сорвался я, как закодированный алкоголик — глупо и отчаянно. Причину своего провала сейчас даже не вспомню — то ли напился, то ли влюбился. В общем, что-то из лавки удовольствий. Несколько лет спустя я вновь наткнулся на роман-газету с повестями Гранина — ту самую. Перечитал. Оглянулся на прожитую жизнь. Она показалась мне убогой. Я опять попробовал соорудить между мной и Временем мост из этики — заемной, любищевской. Дневники обросли цифирью часов и минут. Сын потешался: «Пиши: 12–15 — зашел Даня; 18–30 — Даня вышел».
Еще немного — и моя вторая попытка обуздать летучую стихию Хроноса бесславно рухнула.
Сожалея о случившемся, я, тем не менее, понимаю, что не только лень, привычки и безволие — повивальные бабки моего неуспеха. Где-то подспудно в моем мозгу змеей свернулась мысль, что статистика, даже если я с ней, как с дьяволом, заключу договор, не избавит меня от сомнений — а так ли я живу. Допустим, в свой последний час я осилю главу из какой-нибудь умной книги (к примеру, Тейяр де Шарден, «Феномен человека») — и что? Никто ведь мне никогда не ответит — а надо ли было это делать. И в лучшем случае на моей могиле будет красоваться эпитафия: «Здесь лежит тот, кто, прежде чем испустить последний вздох, прочел «Феномен человека» Т. де Шардена. И это его здорово успокоило».
Я могу даже эту эпитафию состряпать сам. Заранее. Но это вовсе не означает, что вы обязаны этому верить.