Эоловы арфы
Шрифт:
Полуобернувшись к их столику, Курт громко прочитал:
— "Мы беспощадны и не просим никакой пощады у вас. Когда придет наш черед, мы не будем прикрывать терроризм лицемерными фразами".
Три господина, как по команде, встали, положили на стол деньги и двинулись к выходу. Один из них вынул из кармана "Новую Рейнскую", остервенело скомкал ее и брезгливо бросил в мусорницу. Энгельс, Курт и Отто засмеялись.
Энгельс заказал пива для всех троих, а, когда его принесли, Курт предложил выпить за "Новую Рейнскую".
— Охотно, — отозвался Энгельс.
Три
На другой день Маркс и Энгельс покидали Кёльн. Они намерены были пробраться в Баден, где началось вооруженное восстание.
Условились, что садиться в поезд будут порознь. Так безопасней.
Даниельс хотел проводить Энгельса на вокзал, но потом решили, что это тоже рискованно. Один человек привлечет меньше внимания, чем двое. Лучше будет, если Даниельс пойдет сзади, метрах в двадцати, чтобы в случае чего прийти на помощь. Проститься надо будет дома.
Видя, какое возбуждение произвела в городе весть о закрытии "Новой Рейнской газеты" и какой невероятный успех имел ее прощальный номер, Даниельс уже не говорил о бесполезности проделанной за год работы, но он все-таки спросил у Энгельса:
— Фридрих, в последнем номере вашей газеты очень много самых оптимистических предсказаний. Маркс предсказывает скорую победу красной республики в Париже, ты — праздник братства революционных армий у стен Берлина, Вольф — извержение вулкана общеевропейской революции, Веерт падение буржуазной Англии, Фрейлиграт — воскрешение "Новой Рейнской газеты"… Неужели вы действительно думаете, что все это сбудется?
— Да, я действительно так думаю, — ответил Энгельс, — и Маркс и другие редакторы написали то, во что твердо верят. Но если мы ошибаемся, если даже грубо ошибаемся, то и тогда, Роланд, согласись, что такого рода ошибки выше и благороднее трезвой рассудительности филистеров, которые предрекают только поражения и беды. Я думаю, что совершенствованию твоего будущего сына могут способствовать такие ошибки, а не трезвые расчеты обывателей.
Обняв Даниельса, поцеловав руку Амалии, Энгельс вышел на улицу и направился на вокзал.
Когда он вошел в купе, Маркс был уже там.
— Ты видел сегодня "Новую Кёльнскую газету"? — сразу спросил Маркс.
— Нет. А что в ней?
Маркс достал из кармана сложенную газету и протянул другу. Тот развернул ее и ахнул: всю первую страницу окаймляла широкая черная рамка. Только в 1840 году, когда умер Фридрих Вильгельм Третий, Энгельс видел газеты с такой траурной рамкой.
— Это кто же умер, кого хоронят? — еще не поняв, в чем дело, спросил Энгельс.
— Как августейшую особу или национального героя, хоронят нашу газету. Ты почитай…
Энгельс поднес газетный лист к глазам и прочитал:
— "Новая Рейнская газета" прекратила свой выход. Мы выходим поэтому в траурной рамке.
Интереснейшие сообщения с юга и востока отступают на второй план перед неожиданной траурной вестью о том, что "Новая Рейнская газета" сегодня вышла в последний раз.
И как она вышла!!
К р а с н ы й, к р а с н ы й, к р а с н ы й! — таким всегда был ее боевой клич, но сегодня даже ее одеяние было к р а с н ы м. Красная
Никакой орган не сможет в будущем возместить нам эту потерю… Мы должны признать: со славной гибелью "Новой Рейнской газеты" рейнская демократия потерпела поражение".
Дальше шли заключительные строфы фрейлигратовского "Прощального слова".
— Молодец Аннеке! — сказал Энгельс, возвращая газету. — Я от него этого не ожидал. Молодец!
— Да, дело сделано, — отозвался Маркс. — Надеюсь, и во Франкфурте нам кое-что удастся.
Поезд сделал рывок и стал набирать скорость, торопясь во Франкфурт-на-Майне.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Восемнадцатого мая 1848 года во Франкфурте-на-Майне, вольном имперском городе, открылось первое в истории всегерманское Национальное собрание. Оно было детищем революции. Многие хотели видеть в новорожденном сказочного силача, политического Зигфрида, способного осуществить самую заветную мечту народа, выполнить главную задачу революции — добиться объединения бесчисленных королевств, герцогств и княжеств в единое политически цельное немецкое государство. Но революции, как и люди, иногда имеют дурную наследственность, слабое здоровье и анемичных детей. Такой и была германская революция 1848 — 1849 годов, таким ее детищем оказалось и франкфуртское Национальное собрание.
Единственной акцией Франкфуртского собрания, получившей живой отклик во всей Германии, явилась имперская конституция, принятая 28 марта 1849 года. Хотя исполнительную власть она почти полностью отдавала в руки императора, но все же устанавливала некоторые демократические свободы и являлась шагом к объединению страны. Как ии призрачна была эта конституция, провозглашенная призрачным органом призрачной власти, по за нее, как за последнюю надежду, как за хотя бы какой-то плод революции, ухватились все, кто жаждал для родины и для себя лучшего завтрашнего дня. Против правителей, не желавших признавать конституцию, в первых числах мая начались народные восстания: за Дрезденом на востоке, за Дюссельдорфом и Эльберфельдом на западе последовали Пфальц и Баден на юге, в непосредственной близости от города, где находилось Национальное собрание.
Большинство депутатов Собрания составляли представители мелкой буржуазии и интеллигенции. Им и в голову не приходила мысль о возможности какой-то иной формы правления для будущей Германии, кроме монархической. Они послали в Берлин к прусскому королю Фридриху Вильгельму Четвертому верноподданную депутацию с предложением, вернее, с нижайшей просьбой, если не мольбой, принять всегерманскую имперскую корону. Фридрих Вильгельм отверг корону вместе с имперской конституцией. Казалось бы, вот веский повод, предоставленный самой монархией, чтобы подумать наконец о возможности для отечества немонархического пути. Но где там! Мысли депутатов работали только в одном направлении. Король не хочет быть императором? Что ж, обзаведемся покуда хотя бы имперским регентом! И избрали им австрийского эрцгерцога Иоганна.