Эоловы арфы

Бушин Владимир Сергеевич

– Да ленивая, говорю, резвости нет.

Энгельс внимательно стал осматривать кобылу нарочного. Она была редкой в этих краях гнедо-чалой масти: стая темно-рыжий, а навис - грива и хвост - черный. Наметанным глазом опытного лошадника Энгельс сразу увидел, что редкостна не только масть, кобыла вообще отменных статей: отличный рост, широкая грудь, сильные точеные ноги, сухая красивая голова. Нет, такая лошадь не может быть ленивой. Она просто очень запущена и, видно, действительно не любит своего хозяина.

– Сколько же лет

твоей кобыле?
– безразличным голосом спросил Энгельс.

– Да лет десять, не меньше, - ответил парень.

Энгельс подавил улыбку: он видел, что лошади не больше четырех.

А нарочный тем временем жадно разглядывал лошадь Энгельса: это был статный караковый жеребец.

– С вашим красавцем я бы и печали не знал, - с завистью сказал парень.

Конь действительно был красавцем, если не считать небольшой чуть заметной вислозадости, но хозяин-то знал, что конь уже не молод и тяжеловат.

– Ну так бери себе, - спокойно сказал Энгельс, хорошо скрывая волнение.
– А я возьму твоего.

– Не шутите?
– робко спросил парень, любовно поглаживая рыжеватые подпалины на черной морде жеребца.

Энгельсу стало смешно: он понял, они оба хотели поменяться лошадьми и оба опасались, что другой на это не согласится.

– Бери, бери. Только седло мое оставь... Имя у твоей кобылы есть?

– Зачем? Это у собаки имя должно быть.

– Эх ты! И лошади обязательно нужно имя. Она потому тебя и носила плохо, что в обиде была. Как же ты с ней разговаривал?

– А о чем мне с ней говорить?
– пожал плечами парень.

– Как это о чем? Да обо всем! Даже о революции. Моего жеребца звать Гарц. Запомни. И говори с ним возможно чаще. Он это любит. А уж я твоей сам придумаю имя.

Они переседлали лошадей, попрощались и разъехались.

Лошадь нарочного, как Энгельс и надеялся, оказалась очень хороша. Она, как видно, в самом деле не любила своего прежнего хозяина за некоторое занудство характера. А к новому хозяину сразу прониклась уважением и доверием, тем более что он был - она почувствовала это сразу не только добрым и веселым человеком, но и отличным наездником. Она то и дело косила на него своим ласковым фиолетовым глазом.

– Как же мне тебя назвать?
– вслух говорил Энгельс, поглаживая лошадь по крутой шее.
– Как же назвать?

Выехав на дорогу, Энгельс все чаще и чаще стал нагонять солдат и офицеров, отставших от своих частей. Брели и в одиночку, и группами. Были и на повозках, и в седлах. Несмотря на всю пестроту этого потока, в нем ощущалось некое единство - все торопились в Кандель и далее - к Книлингенскому мосту.

Было удивительно, почему бездействуют пруссаки. Ведь от крепости Ландау до Импфлингена, оставшегося сейчас справа, всего час пути. Они могли ударить из крепости на Импфлинген, занять его и таким образом отрезать всех отступающих.

Но еще больше Энгельс удивился, прибыв к вечеру в Кандель:

там он снова застал не только все отступающее войско, но и правительство, и генеральный штаб, и толпы каких-то важных бездельников, сновавших туда и сюда. Из крепости Гермерсгейм до Вёрта, находящегося прямо перед Книлингенским мостом, противник мог дойти за четыре-пять часов и отрезать уже не только отставших, но и всю армию, и правительство во главе с их доблестными вождями.

– Наши вожди с ума спятили?
– Это были первые слова, сказанные Энгельсом Виллиху, как только он разыскал его в Канделе.

– Очень похоже на то, - мрачно ответил Виллих.
– Очень.

Они хотели о многом поговорить, но тут явился посыльный от Шнайде: главнокомандующий приказывал Виллиху немедленно явиться к нему.

– Пойдем вместе, - сказал Виллих.

Посыльный привел их в один из лучших особняков города.

Дежурный офицер тотчас пошел доложить о явившихся главнокомандующему и через три минуты пригласил их пройти в кабинет.

Шнайде лежал на широком кожаном диване, укрытый пледом, с подушкой в головах.

– Извините, господа, я занемог, - слабым голосом проговорил он. Садитесь.

"Вот они, шестидесятилетние воители, - подумал Энгельс.
– Три-четыре перехода - и уже просят подушку. А ведь он еще не принял ни одного сражения".

– Господин Виллих, вся надежда на вас, на ваш отряд. Завтра утром, когда мы предпримем марш к Книлингенскому мосту, а затем начнем переправляться через Рейн, вы должны будете прикрывать нас.

"Он еще хорохорится, - усмехнулся Энгельс, услышав слово "марш".
– Уж сказал бы прямо: когда мы завтра рванем к мосту..."

– Нам это дело знакомо, - сдержанно сказал Виллих.
– Надеюсь, вам известно, кто сегодня сдерживал пруссаков у деревни Ринталь?

– Да, да, конечно, мне доложили. Я приношу вам благодарность. Кажется, отряд понес тяжелые потери?
– В голосе Шнайде послышалась тревога.

– Полтора десятка раненых.

– Значит, отряд вполне боеспособен? А как у вас с оружием, с боеприпасами?

– Хорошо бы получить хоть полсотни ружей.

Шнайде заерзал на диване:

– Но где же их теперь взять? Каждое ружье на счету. Все понимают, что там, на правом берегу Рейна, когда мы соединимся с баденцами, нас ждут великие бои. Где ваш отряд находится сейчас?

– Мы расквартировались в деревне Вёрт, за Канделем.

– Это хорошо. Пусть ваши солдаты как следует отдохнут. Здесь, в этой толчее и тесноте, не отдохнешь, не выспишься.

– А вам известно, что Мерославский прислал нам подкрепление?

– Вот как!
– Шнайде оживился.
– Нет, мне не докладывали. И большое?

– Всего две роты.

– И за это спасибо. Правда?

– Правда, - сухо сказал Виллих.
– Какие будут еще распоряжения? Где, по-вашему, нам лучше занять оборону?