Эоловы арфы

Бушин Владимир Сергеевич

– Да, было такое дело, - спокойно подтвердил Энгельс.

– Но посмотрите, какой же это престол!
– Гейгер указал рукой на свое действительно довольно скромное кресло черной кожи.
– Это жесткое сиденье для человека, который знает в жизни лишь одно - труд во имя справедливости и которому неведомы никакие житейские услады, даже такие невинные, как игра на скрипке.

В последних словах содержался новый намек - на то, что недавно "Новая Рейнская газета" пустила гулять по городу весьма язвительный каламбур, построенный на прямом значении слова "гейгер" - "скрипач".

Исполняющий обязанности полицей-директора был доволен своим вступлением

в предстоящий разговор, так как считал, что, с одной стороны, ему удалось очень ловко и непринужденно польстить молодому человеку, с другой - полушутя-полусерьезно показать, что он помнит все выпады газеты против него, но не держит на сердце зла и настроен вполне доброжелательно. Ему казалось, что он сумел задобрить Энгельса и создать предпосылки для плодотворной беседы, - это и входило в его расчеты. Дело в том, что Гейгер вот уже полтора месяца был исполняющим обязанности полицей-директора, а окончательное утверждение в должности все откладывалось и откладывалось. Это начинало беспокоить его. Он не только тревожился за самое должность, но и прекрасно понимал, что слишком длительное пребывание в положении исполняющего обязанности может впоследствии губительно сказаться, даже непременно скажется, на его престиже полицей-директора, если он им станет. Поэтому он решил во что бы то ни стало форсировать дело. Для этого нужно отличиться в глазах начальства. А так как начальство питает исключительный интерес к "Новой Рейнской газете" с первого дня ее появления, то лучше всего, как и в прошлый раз, проявить себя именно здесь. Вот если бы помимо всяких следователей самому вызнать, кто же, в конце концов, автор распроклятой статьи "Аресты"! Гейгер надеялся, что удача может прийти к нему именно теперь и именно через Энгельса. Почему теперь? Потому, что Маркс, этот диктатор газеты, державший в жесткой узде всех ее сотрудников, находится в отъезде. Через Энгельса - потому, что он жизнелюбив, а главное - хоть и ближайший друг Маркса, но все-таки сын крупного текстильного фабриканта и торговца. А это не пустяк...

– Прошло два месяца со дня нашей встречи в редакции, - как будто сообщая радостную весть, сказал Гейгер, садясь в кресло.
– И что это было за время! Какие кругом перемены! В Париже наконец-то опять восторжествовала законность, в Милан снова вошли изгнанные оттуда весной австрийские войска и усмирили бунтовщиков...

– То, что вы, господин Гейгер, именуете торжеством законности, мы называем победой контрреволюции; тех, кого вы клеймите словом "бунтовщик", мы величаем революционерами и патриотами, - сухо и четко проговорил Энгельс.
– И кстати будь сказано, трагические события в Париже произошли еще до вашего милого визита к нам в редакцию. Более того, есть все основания полагать, что если бы восставшие парижские пролетарии не были разбиты и утоплены в крови двадцать шестого июня, то шестого июля вы с прокурором Геккером не осмелились бы явиться с обыском в нашу редакцию.

"Какой, однако, грубиян", - почти спокойно подумал Гейгер и, миролюбиво улыбаясь, ответил:

– Не скрою, решиться пойти в вашу редакцию было не так легко. Со своими наборщиками в красных якобинских колпаках, с ружьями для всех членов редакционного комитета, с ящиком боеприпасов она имеет вид крепости, которую голыми руками не возьмешь.

– Оружие мы держим на основании мартовского закона о всеобщем вооружении народа, - отрезал Энгельс.

– Да, да, есть такой закон, - с печалью в голосе, прикрывавшей досаду, согласился Гейгер.
– Но не об этом я хочу с вами

говорить - не о ружьях, не о патронах... Вы же видите, что после страшных дней безумств и кровопролитий повсеместно наступает умиротворение.

– Да, контрреволюция воспряла. Позавчера она победила в Париже, вчера - в Милане, завтра и послезавтра она может предпринять решительный штурм в Вене и Берлине. Мы это понимаем.

– Господин Энгельс! Торжествуют законный порядок и справедливость, Кругом разительные перемены!

– Между прочим, разительная перемена в вашей личной судьбе находится в одном ряду со всеми остальными разительными переменами, так восхищающими вас.

– О чем это вы?
– едва совладал со своим подвижным лицом, чуть было не сорвался с принятого любезного тона Гейгер, сразу поняв, на что намекает собеседник.

– Разумеется, о назначении вас исполняющим обязанности полицей-директора.

Гейгер проглотил и эту дерзость: "Ну что ж, пусть, пусть пока порезвится". Он даже два раза хохотнул и довольно неплохо нашелся:

– Но ведь и вы, господин Энгельс, в данное время исполняющий обязанности. Разве не так? Разве не вас оставил вместо себя шеф-редактор Маркс, находящийся ныне, как сообщают газеты, в Бене?

Энгельс ощутил почти физическую брезгливость при мысли, что между ним и Гейгером может быть нечто общее.

– Вот я и хочу, - с шутливой улыбкой на губах и с серьезным выражением во взгляде продолжал Гейгер, - поговорить с вами как исполняющий с исполняющим...

– Совпадение невелико.

– И все же!

– А из бесчисленных баррикад, которые разделяют нас, обращу ваше внимание хотя бы на одну. Вы, разумеется, мечтаете избавиться от слов "исполняющий обязанности" и стать просто полицей-директором?

– Плох тот солдат, который...

– Конечно, конечно. Но вот я стать главным редактором "Новой Рейнской газеты" не желаю.

– Но почему? Это неестественно! Ваши блестящие способности, редкая образованность...

– По той простой причине, что лучшего редактора, чем доктор Маркс, невозможно себе представить. Ему "Новая Рейнская" в первую очередь обязана тем, что стала самой известной и авторитетной немецкой газетой.

– Да, по всей Германии вас перепечатывают, на вас ссылаются.

– И не только в Германии, господин Гейгер.

– Не только, не только... И тираж у вас...

– Вы можете назвать еще хотя бы пять немецких газет с таким тиражом?

– Пожалуй, только в Берлине... две-три.

– Но они существуют десятилетия, а мы - четвертый месяц. Они получают субсидии и всяческую иную поддержку правительства, а нам мешают всеми возможными способами, нас ежедневно преследуют.

– Полно, господин Энгельс, кто вам мешает, кто преследует! Да вы никого на свете не боитесь и печатаете бог знает что! Как говорит один персонаж напечатанных у вас стихов, - Гейгер быстро нашел в пачке газет нужный экземпляр "Новой Рейнской", развернул его и прочитал сатирические стихи Георга Веерта:

Редакторы этой газеты дрянной

Чертей опасная свора:

Совсем не боятся ни бога они,

Ни Цвейфеля-прокурора!

– Да, господин Гейгер, - охотно подтвердил Энгельс, - что касается Цвейфеля, бога и страха, то все эти три персонажа в нашей редакции не пользуются популярностью.

"Персонажа!" - хотел было вслух возмутиться Гейгер, но вовремя вспомнил о своей роли.

– Справедливо и то, что этот герой говорит о ваших политических целях:

Как средство от всех неурядиц земных