Энн Виккерс

Льюис Синклер

— К сожалению, это невозможно, Линдсей, — мы с Расселом Сполдингом вчера поженились. Завтра будет официальное объявление.

— Но почему? Боже мой, почему?!

— Почему?.. Ну, во-первых, потому, что он сделал мне предложение. И, кроме того, он мне нравится. Да! Он мне нравится.

ГЛАВА XXXIV

Церемония бракосочетания состоялась в четверг днем, в единственный час, который удалось выкроить: оба были, как всегда, заняты по горло благой деятельностью; но вечером того же дня Расселу предстоял банкет в Обществе пропаганды

единого подоходного налога, а на пятницу было назначено заседание комитета «Друзей России», и потому он деликатно намекнул, что все остальное лучше отложить до субботы, когда на даче Мальвины Уормсер должен был начаться их трехдневный медовый месяц.

— Прекрасно, — согласилась Энн.

На дачу они приехали около шести часов. Стоял теплый весенний вечер; уже взошла луна. В поезде Рассел усердно развлекал ее, изображая, как на заседании комитета редактор журнала «Стейтсмен» битый час пытался совместить непоколебимую лояльность по отношению к Советской России с глубочайшим пацифизмом и добросердечным отношением к контрреволюции.

Носильщиков на платформе не оказалось. Энн с восхищением следила, как Рассел вскинул на плечо весь их багаж (она всегда забывала о том, что он очень силен) и в два счета донес его до станционного здания, а потом с деловитой уверенностью вызвал по телефону такси.

Знакомая комната в доме Мальвины — потолок из сосновых досок, запах дерева, книг, соленое дыхание моря, — и сердце у Энн болезненно сжалось: ведь в этих стенах была убита Прайд. Но воспоминания отхлынули, когда Рассел подхватил ее на руки и прижал к груди.

— Ну и силища! — засмеялась она. — Смотри, не надорвись! Я тяжелая!

— Для меня… — Заглянув ему в лицо, она увидела, что он не шутит. — Для меня ты слабенький, хрупкий мотылек, несмотря на всю твою гениальность, и я буду тебя лелеять и укрывать от жизненных невзгод.

— М-мм… С такой постановкой вопроса я встречаюсь впервые. Между прочим, если тебе доведется беседовать с одной моей знакомой, некой Китти Коньяк, — ей ты не говори, что я мотылек. А хорошо бы теперь поужинать! Неужели ты правда не забыл захватить еду?

— Голубушка, твой старик, может быть, безнадежен как социолог, но по части снабжения провиантом он кому хочешь даст сто очков вперед. Перед тобой потомственный организатор пикников! Король бойскаутов!

— Рассел, милый, говори о себе все что угодно, только не это.

В ее голосе проскользнула грустная нотка.

Но хозяйственные наклонности Рассела ее даже растрогали. Из деревянного ящика, который он внес в комнату с такой легкостью, как если бы — словом, как если бы это был довольно увесистый деревянный ящик, — будто по волшебству явились пол-окорока, копченая грудинка, курица, два мясных пирога, телячьи отбивные — все это было сразу же отправлено в холодильник — и бесконечные жестянки и банки, а в них — кукуруза, помидоры, блинная мука, овсяный концентрат, рокфор… Как все мечтатели со здоровым желудком, Энн любила разглядывать витрины гастрономических магазинов — и вот, пожалуйста, целый магазин на дому!

Повязавшись

передником и распевая «Улыбнись, улыбнись!», Рассел принял деятельное участие в приготовлении и сервировке свадебного ужина. Он развил даже слишком большую активность, а его оптимизм перехлестывал через край. Весь этот шум начал действовать Энн на нервы. Она почувствовала необъяснимую усталость. Ей хотелось спокойно поужинать, посидеть, полюбоваться морем в лунном свете, ощутить на губах вкус поцелуев-долгих-долгих, пока не закружится голова — и наконец уснуть в крепких мужских объятиях.

— «А путь-дорога вьется, вье-о-отся»…

— Ну и черт с ней! Пусть вьется!

— Что с тобой, деточка?

— Извини ради бога, Рассел. Просто эта песня мне еще во время войны надоела.

— Ладно, тогда споем веселую — «Красотка в бедности жила, но честной девушкой была». Или еще… М-да, действительно, я что-то разошелся. Но, видишь ли, женитьба — это здоровенная нервная встряска! А все-таки приятно, черт возьми!.. Все. Молчу и превращаюсь в мышку-насколько это возможно при моих двух сотнях фунтов живого веса! В мышку — ха-ха-ха! Помесь мышки со слоном… помесь таракашки с бегемотом… Господь был не очень изобретателен по части сотворения зверья… по части созверения…

И пошел, и пошел… Однако он, видимо, не обижался, что она не слушает, и Энн была почти счастлива. После ужина они посидели на веранде, наслаждаясь бессмертно банальным зрелищем лунной дорожки, и в его умелых объятиях не было ни вялой рыбьей робости, ни чересчур нетерпеливой страсти.

В одиннадцать часов он вдруг сказал:

— Пора ложиться.

— Ну, что ж… — Ее охватил чуть ли не девичий страх.

В комнате он сжал ее руку, подвел к окну и усадил. Она встревожилась, не понимая, куда он клонит, но тут его осветила луна, и тогда ей сделалось смешно. По лицу Рассела было разлито покаянно-сентиментальное выражение, а голос, сверх всякой меры проникновенный и мужественный, был достоин Ассоциации молодых христиан:

— Энн, наступил тот момент, когда… Мы оба люди широко мыслящие, и, мне кажется, природа щедро наделила нас чувством юмора, но… отбросим на время юмор. Пусть этот час будет для нас священным. Вероятно, я должен был бы признаться тебе раньше, но, во всяком случае, выслушай меня сейчас и постарайся понять. Дело в том, что я никогда не был завзятым донжуаном, но увы… нельзя сказать, чтобы мне до сего дня удалось сохранить девственность.

— Что такое?!

— Да, к моему глубокому огорчению, мне не удалось…

— Ну, и мне тоже.

— Тебе… тоже?

— Да… увы.

— Вот как?.. Ну, в таком случае… Да… Но, конечно… Ты вполне современная женщина..:

— Что значит современная?! Я просто женщина, и все! А эта конструкция, слава богу, еще не устарела!

Рассел боролся с собой; гримасы недоумения и разочарования чередовались на его лице — лице маленького мальчика, которое кажется большим только потому, что отражается в увеличивающем зеркале. Но мало-помалу оно прояснилось, и Рассел расхохотался.