Энн Виккерс
Шрифт:
— Конечно, я сделаю все, что в моих силах. Как всегда. Но боюсь, что рукоприкладство достанется на долю этих девиц. Впрочем, для них это привычная форма выступлений!
Миссис Мэндерс всегда действовала чрезвычайно энергично. Она немедленно добилась того, что в магазине, напротив входа в Большую Оперу, повесили написанный от руки плакат:
ТЭФФОРД БОИТСЯ ЖЕНЩИН!
Нам не позволяют выступать сегодня, как было объявлено, в Большой Опере. Приходите на митинг под открытым небом на угол ул. Блэр и Стэффорд в 8 часов вечера. Услышите ошеломляющую правду!
Сегодня —
На углу пустыря она поставила мальчишку с барабаном и хромого ветерана испанской войны с горном. Оба гордились своим искусством и любили щегольнуть им.
Когда без пяти восемь воительницы подъехали в астматическом автомобиле миссис Мэндерс марки «Поуп — Хартфорд» к пустырю, там уже собралась огромная толпа. Она была настроена более благожелательно по сравнению с респектабельной публикой в клейтбернском Симфоническом зале; в большинстве это были неимущие, безработные, кочегары, сторожа, чернорабочие, поденщицы, которых восхищала смелость этих пираток. Они весело приветствовали миссис Мэндерс и девушек, когда те с трудом въехали в гущу толпы, распаковали пачки с листовками и зажгли бензиновый факел. Но в этом мрачном неверном свете толпа сразу приобрела дикий вид: небритые лица, жилистые шеи, торчащие из рубашек без воротничков, шляпы, выпачканные угольной пылью или известью, дерзкие глаза судомоек.
Мисс Эмили Аллен Окет шепнула Элеоноре, единственной из этой сомнительной компании, у кого, по мнению мисс Окет, были различимы кое-какие следы аристократизма:
— О, какая ужасная толпа! Пожалуйста, убедите миссис Мэндерс, что они опасны. Нам нужно выбираться отсюда!
— О-го-го! Валяйте, девушки! Задайте им жару! Даешь избирательное право! — заревела толпа, когда миссис Мэндерс взобралась на заднее сиденье и протянула вперед обе руки.
— Они нас растерзают! — всхлипнула мисс Окет.
Миссис Мэндерс поговорила с собравшимися, как с добрыми соседями. Затем Энн начала свое привычное — слишком привычное — выступление о том, что женщины добиваются не привилегии, а возможности работать, но вдруг с пронзительным воем властно подкатил полицейский автомобиль. Десяток полицейских, размахивая дубинками, стали проталкиваться сквозь толпу вслед за своим лейтенантом.
— Слава богу! — прохныкала Эмили Аллен Окет, и утонченная Элеонора Кревкёр обернулась к ней со словами:
— Дура! Сколько возьмете, чтобы убраться в свой Нью-Йорк? ….
Едва ли охваченная паникой мисс Окет расслышала ее слова. Она выскользнула из автомобиля и почти прильнула к высоченному лейтенанту, когда он пробился к самому крылу автомобиля, и пролила на него нежный сверкающий бальзам своей улыбки. Он ее просто не заметил и обратился к Энн, которая, стоя на сиденье, смотрела на него сверху вниз, смотрела на его рот, злобно перекошенный в свете факела.
— Эй, вы! Где ваше разрешение на митинг?
— Нам оно не требуется. Никакого разрешения нам не требуется, — чопорно произнесла миссис Мэн дере. — Будьте добры, не вмешивайтесь не в свое дело, лейтенант. Это не уличный митинг. Частное владение. Разрешение не…
— Черта с два не требуется! Вон толпа запрудила мостовую. Значит, митинг уличный. Хватит, закрывайте
Чопорность слетела с дочери епископа, и миссис Мэндерс завопила:
— Ах, арестовать! Давайте, арестовывайте. Мы этого и хотим. (Холодно улыбавшаяся Элеонора увидела, что мисс Эмили Аллен Окет шмыгнула за спину лейтенанта и исчезла в толпе.) Это единственное, что подействует на таких болванов, как вы, как весь город!
— Хватит, миссис Мэндерс! Я все про вас знаю. И не стыдно вам, все-таки женщина пожилая, дочь священника, а связались с какими-то потаскушками неизвестно откуда! Банда красных и анархисток! Если бы не ваше родство с лучшими семьями, я бы вас засадил, да, да, а будете дерзить, так я за свою дубинку не отвечаю, мало ли что может случиться. Вашим родственникам уже надоело ваше поведеиие, можете мне поверить! А теперь… Ребята! Разогнать толпу! Пилваски! Лезь сюда, отгони авто домой к старухе, а ты тоже поезжай с ними, Монэн, и смотри, чтобы ни одна из этих не сбежала!
И тут, пока автомобиль разворачивался, Энн увидела, как расправляются представители власти с теми, кого обязаны охранять, так как существуют за их счет. Ей захотелось выскочить из машины, убить полицейских, драться и убивать, пока не убьют ее. Но ее удерживал полицейский Монэн, и с высоты заднего сиденья она увидела зрелище, которое никогда не смогла забыть, зрелище, сделавшее ее, по существу, революционеркой, так что она оставалась ею даже в ту пору, когда занимала официальные посты и должна была соблюдать осмотрительность в своих действиях. Восемь полицейских во главе с дюжим лейтенантом врезались в толпу. Восемь против пятисот! В газетах это выглядело бы геройски. Но геройского тут ничего не было. Энн открыла для себя то, что впоследствии сделало для нее неприемлемым чувствительный пацифизм, модный повсюду (за исключением России и Японии) между 1920 и 1930 годами: она открыла, что невооруженная масса бессильна против небольшой группы вооруженных, обученных людей; что ни возраст, ни пол, ни доводы рассудка, ни уговоры не спасут от пули и дубинок.
Полицейские двинулись на толпу, хладнокровно и систематически колотя дубинками по головам не только взрослых рабочих, но и стариков, женщин, восьмилетних мальчиков. Если кто-нибудь протестовал, его ударяли второй раз и пинали в ребра, когда он уже корчился в грязи. Когда полицейские проложили себе дубинками путь до середины толпы и все уже кинулись бежать, спотыкаясь, налетая на передних, восемь полицейских схватили за шиворот восемь первых попавшихся людей, втолкнули их в тюремный фургон, сопровождавший полицейскую машину, и умчались прочь.
Когда автомобиль миссис Мэндерс с Пилваски за рулем пристроился в хвост тюремному фургону, Энн оглянулась и увидела людей, у которых кровь струилась ручьями из разбитых голов, заливая глаза; людей, лежавших навзничь в грязи; людей, которые брели, шатаясь, беспомощно размахивая руками и рыдая. В эту минуту Энн перестала быть только феминисткой и сделалась гуманистом в единственном, истинном смысле этого затертого слова.
Мисс Эмили Аллен Окет добралась в такси до дома миссис Мэндерс раньше остальных. Она изящно плакала возле горшка с геранью.