Энигмастер Мария Тимофеева
Шрифт:
– …где эта ушлая девица выиграла у меня в рэндзю три партии из пяти! – объявил император. Он вдруг захохотал. – И нещадно при этом мухлевала!
– Но как такое возможно? Ведь это же рэндзю…
– А она сумела. Теперь понятно, Фудзивара, с кем ты имел дело? Конечно, она и тебе натянула нос! – Маша сделалась пунцовой, как тропический цветок, но промолчала. – Поэтому не путай честь с наивностью. Убери кусунгобу с глаз моих долой и займись каким-нибудь стоящим делом…
Прошло не меньше часа, прежде чем макушка Гигантского Чудовища совершенно
Наконец Сабуро продекламировал:
Небо, как циновка,Море, как зеркало.Прощай, Гигантское Чудовище.– Уже лучше, – сказала Маша. – Но есть еще над чем поработать.
Вместо эпилога, или Все будет хорошо
– Слушай, – сказал Тойво, – чего ты от меня хочешь?
Гриша замолчал.
– Действительно, – проговорил он. – Чего это я от тебя хочу? Не знаю.
– А я знаю. Ты хочешь, чтобы все было хорошо и с каждым днем все лучше.
– Маша, solecito, слезай с чердака! – сказала мама.
– Не хочу.
– А что ты хочешь?
– Спокойно умереть.
– Ты же знаешь, это невозможно.
– Почему?
– Потому что ты молода и абсолютно здорова. А еще потому что мы тебе этого не позволим.
– А если у меня хандра?
– Отложи ее на время и спускайся, завтрак стынет.
– Спасибо за своевременную подсказку. У меня нет аппетита, и я умру с голоду.
– Да что с тобой нынче такое?
Маша ненадолго задумалась.
– Наверное, кризис среднего возраста.
Проходивший мимо по своим домашним делам брат Виктор остановился и обидно захохотал.
– Машка, для кризиса среднего возраста ты еще слишком глупа! – объявил он, а мама посмотрела на него с укоризной.
– Глупа?! – вспыхнула Маша. – Это я-то глупа?!
Она порыскала взглядом вокруг себя в поисках чего-нибудь увесистого, подобрала какой-то старинный ухват из чугуна и полезла было вниз. Но вовремя вспомнила, что она благонравная девица в меланхолии.
– Ну и ладно, – сказала она печально. – Ну и пусть. Это все потому, что никто меня не понимает.
– Извини, – внезапно поправился брат. – Я не хотел тебя обидеть. Само с языка сорвалось. На самом деле я оговорился и хотел сказать: слишком юна.
– Ну то-то же, – сказала мама и прекратила его щипать.
– Ах, это ничего не меняет, – вздохнула Маша и прилегла, поджав ноги, на самый большой половичок, что здесь сыскался.
– Машечка, – услыхала она папин голос. – Сплин – дело хорошее,
– Ладно, – проворчала Маша. – К завтраку я, так и быть, спущусь. Но должна вам всем заметить, что так нечестно. Вы прибегаете к запрещенным приемам.
– В борьбе за благополучие собственного дитяти все средства хороши, – резонно заметил папа.
Завтрак состоялся в доброжелательном молчании. Все, начиная с мамы и заканчивая кошками, поглядывали на Машу с сочувствием. Не каждый день с нею случалась такая беда, как утрата интереса к жизни. Мама собственноручно намазывала ей джем на тосты. Папа подливал в кофе ровно столько молока, сколько полагается, не больше и не меньше. Брат же был настолько добр, что не отпустил за столом ни единой ехидной реплики, ни даже мельчайшей шпильки. Кошка Светка, как самое наглое существо в доме, вспрыгнула было на колени, посидела немного и, не дождавшись ответной ласки, ушла по своим делам.
После завтрака Маша снова забралась на чердак. Никто ей в том не препятствовал. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не распевало тирольские йодли в наушниках на проезжей части высокоскоростного грузового шоссе. На чердаке было темно и пыльно, пахло пересохшим деревом и какими-то травками. Наверное, так могло бы пахнуть остановившееся время. В дальнем углу стояли громоздкие и на вид зловещие сундуки. Кровля хранила следы так и не состоявшейся попытки преобразовать это пропадавшее впустую пространство в мансарду. А в углу стопкой лежали плетеные половики, напоминание о маминых потугах освоить уральские народные промыслы. Маша вспомнила, как в детстве устраивала из них гнездышко и точно так же пряталась ото всех. А брат внушал ей с напускной строгостью: «Машка! Знаешь, ты кто? Ты не Машка, а Мышка! Я бы даже сказал – Крыска!»
Сейчас соорудить что-нибудь подобное уже не получилось бы. И половики утратили былую свежесть, хотя и несли еще следы недавней перетряски, и сама Маша стала слишком большой для того, чтобы считаться мышью.
Тяжко вздохнув (примерно сто двадцатый раз за утро), Маша села на половики. Поджала ноги, обхватила себя руками. Приняла позу, наиболее подходящую для самоутешения. «Я глупая, некрасивая… – завела она про себя тоскливую песенку. – Никому я не нужна… Никто меня не понимает, никто меня не любит…»
К слову, в подобном миноре она оказывалась нечасто. И в часы уныния сама себя не понимала, да и не любила тоже. Но ничего с собой поделать не могла. А если ничего нельзя поделать, то нужно получать удовольствие от того, что есть.
Чего скрывать, Маше вдруг понравилось себя жалеть и что все вокруг ее жалеют тоже. Хотя она всегда подозревала, что к ее приступам меланхолии окружающие не относятся с надлежащей серьезностью. Особенно брат и кошки…
Ну вот, легка на помине.
Самая молодая и ласковая кошка Аленка. Явилась бесшумной дымчатой тенью. Испытующе поставила переднюю лапу на Машино колено. Не встретив сопротивления, вспрыгнула всеми лапами Маше на колени. Полагая, что дело сделано, устроилась с максимальным комфортом и приступила к тотальному умыванию.