Энигма
Шрифт:
— А почему Тетбери-Холл?
— Самое подходящее место. В духе Агаты Кристи. Единственное, где никто не подумает искать. И аккуратность. Он был очень аккуратным человеком. Не терпел никакого беспорядка. На собственной земле. Без нарушения чьих-либо прав. Просто вариант к тому, чтобы застрелиться в собственной комнате для хранения ружей.
Он поглядел ей в глаза.
— Одно меня тревожит. Те ваши два часа после работы в тот день.
— Я
— Но дома вас не было. Миссис Филдинг звонила вам именно тогда.
Она улыбнулась.
— Теперь мой черед спросить, насколько вы серьезны.
— Просто подвязываю болтающиеся концы.
— А если я не отвечу?
— Не думаю, что ваш писатель это допустит.
— Конечно, допустит. Тут для него самая суть: у хороших людей помимо долга есть еще инстинкт.
Поддразнивание, но он знал, что его испытывают; что это было именно то, что требовалось узнать. И каким-то образом за последние полчаса дело умерло. И не столько потому, что он принял ее теорию, но просто он, как и все остальные, хотя и по другой причине, теперь понял, что оно действительно никакого значения не имеет. Что сделано, то сделано, и разбирать по кусочкам, выяснять, как именно все происходило, никакого значения не имело. Значение имело живое лицо с карими глазами, полувызывающее-полуподдразнивающее — лишь бы не совершить преступления против него. Он пытался придумать маневр, что-нибудь, что потребовало бы дальнейших вопросов, и отверг самую мысль. В конце концов он улыбнулся и посмотрел вниз.
Она сказала мягко:
— Ну, мне пора. Если только вы не арестуете меня за ясновидение.
Они вышли на тротуар перед домом на Уиллоу-роуд и остановились лицом друг к другу.
— Ну-у…
— Благодарю вас за чашку чая.
Он посмотрел на асфальт, против воли снова становясь официальным:
— У вас есть мой номер. Если вдруг что-нибудь еще…
— Не считая легкомысленных фантазий.
— Ничего подобного. Было очень интересно.
Наступило краткое молчание.
— Вам следовало бы надеть форму. Тогда бы я помнила, кто вы такой.
Он поколебался, потом протянул руку.
— Поберегите себя. И я куплю этот роман, когда он выйдет.
Она коротко пожала ему руку, а потом скрестила свои на груди.
— Который?
— Тот, о котором вы говорили.
— Есть еще один. Про убийство. — Она поглядела через его плечо в конец улицы. — В самом зародыше. Когда я найду кого-нибудь, кто поможет мне справиться с техническими моментами.
— Вроде
— И тому подобного. Главным образом психологии полицейских.
— Ну, это вряд ли составит затруднения.
— Вы думаете, кто-то…
— Я знаю кого-то.
Она чуть выдвинула вперед левую сандалию, вгляделась в нее на фоне тротуара, все еще держа руки скрещенными на груди.
— Но вряд ли он сможет завтра вечером?
— Как вы предпочитаете ужинать?
— Правду сказать, я люблю готовить сама. — Она подняла глаза. Когда я не на работе.
— Сухое белое? Около восьми?
Она кивнула и закусила губы с намеком на иронию, если не на сомнение.
— Опять телепатия.
— Я очень хотел. Но…
— Принято но внимание и одобрено.
Еще секунду она удерживала его взгляд, потом подняла ладонь и повернулась к входной двери — темные волосы, стройная походка, белое платье. У двери, пошарив в сумочке и вложив ключ в замок, она на секунду обернулась и опять подняла ладонь. Затем скрылась внутри.
На следующее утро сержант неофициально и без толку попросил разрешение протралить пруд в лесу Тетбери-Холла. Затем он попытался — и тоже без толку — чтобы у него забрали это дело, даже закрыли бы без шума. Его новую, построенную на допусках гипотезу о том, что, возможно, произошло, сразу отвергли. Его отослали, при- казав продолжить поиски конкретных улик, а не тратить время на психологические выкрутасы. И еще ему настоятельно напомнили, что Палата Общин, возобновив заседания после каникул, может изъявить желание выслушать, почему один из них все еще не найден. Однако хотя сержант тогда этого еще не знал, но историческая выручка была уже на подходе: ближе к концу августа лондонская эпидемия писем-бомб обеспечила его тем, в чем ему было отказано, — новым заданием.
Впрочем, к тому времени, когда завершилось то первое завтра, когда ужин был съеден, совиньон выпит, сменившись поцелуями, и босоногую стряпуху все-таки ласково убедили встать и лишиться другого, но не менее приятного длинного платья (и оказаться, как и подозревалось, без всякой защиты под ним, хотя и отнюдь не невинной жертвой в том, что последовало), сержант уже не был склонен винить Джона Маркуса Филдинга хоть в чем-то.
Нежный прагматизм плоти таит поэзию, которую никакие энигмы, человеческие или божественные, не в силах ослабить или принизить. Наоборот, он способен только создать их, а затем исчезнуть.