Enigma

Харрис Роберт

Нам просто не повезло, что их поменяли именно теперь.

— Обычная замена, — повторил Уигрэм. — Хорошо. — Он снова улыбнулся. — Скажи мне, Леонард, сколько народу знает об этом метеошифре и о том, насколько он для нас важен?

— Право же, Дуглас, — засмеялся Скиннер, — что ты хочешь этим сказать?

— Сколько? — Гай?

— Может быть, человек десять.

— Не могли бы вы сделать мне списочек? Логи посмотрел на Скиннера, ища одобрения.

— Я, э-э, хорошо, я…

— Благодарю.

Уигрэм вернулся к изучению потолка.

Последовавшее молчание прервал долгий вздох адмирала.

— Думаю, смысл совещания в общих чертах понятен. — Он погасил сигарету и потянулся за стоявшим у стула портфелем. Стал запихивать в него бумаги. Лейтенанты последовали его примеру. — Не стану делать вид, что везу Первому лорду Адмиралтейства самые хорошие новости.

Хаммербек в свою очередь добавил:

— Пожалуй, надо дать знать в Вашингтон. Адмирал встал, и все тут же, отодвинув стулья, поднялись.

— Лейтенант Кейв будет на связи с Адмиралтейством. — Он повернулся к Кейву. — Докладывайте ежедневно. Нет, пожалуй, дважды в сутки.

— Есть, сэр.

— Лейтенант Крамер, вы остаетесь здесь и держите в курсе дел коммандера Хаммербека.

— Так точно, сэр.

— Итак, — заключил адмирал, натягивая перчатки, — предлагаю собраться снова, когда будет что доложить. Надеюсь, не позднее, чем через четыре дня.

В дверях старик обернулся.

— Поймите, это не просто миллион тонн грузов и десять тысяч человек. Это миллион тонн грузов и десять тысяч человек каждые две недели. И это не просто конвои. Это наши обязательства по поставкам в Россию. Это наши шансы на вторжение в Европу и изгнание нацистов. Здесь все. Вся война. — Снова раздался его скрипучий смех. — Дело не в том, что мне хочется давить на тебя, Леонард. — Он кивнул всем. — Всего хорошего, джентльмены.

Когда все забормотали «всего хорошего», Джерихо расслышал, как Уигрэм тихо сказал Скиннеру: «Надо поговорить, Леонард».

Нестройный топот по бетонной лестнице, потом хруст гальки на дорожке, и в комнате вдруг повисла тишина. Над столом, как после битвы, поднимался сизый табачный дым.

Скиннер, поджав губы и что-то мыча про себя, собирал бумаги, с преувеличенной тщательностью подравнивая их в аккуратную стопку. Бесконечно долго, как показалось, никто не произнес ни слова.

— Итак, — начал наконец Скиннер, — это был полный триумф. Спасибо тебе, Том. Огромное спасибо. Я забыл, какая ты у нас надежная опора. Тебя-то нам и не хватало.

— Это я виноват, Леонард, — вступился Логи. — Плохо проинструктировал. Надо было лучше ввести в курс дела. Извини. Главным образом из-за спешки.

— Почему бы тебе не вернуться в барак, Гай? Вообще-то всем вам, а мы бы с Томом немножко поговорили.

— Ну ты и дурак, черт возьми, — бросил Бакстер Джерихо.

Этвуд взял его за руку.

— Пошли, Алек.

— Он на самом деле дурак. Они ушли.

Как только захлопнулась дверь, Скиннер сказал:

— Я ни за что не хотел твоего возвращения.

— Логи

об этом не сказал, — Джерихо сложил руки на груди, чтобы не тряслись. — Он говорил, что я нужен.

— Я ни за что не хотел видеть тебя здесь не потому, что ты дурак, — в этом Алек не прав. Ты не дурак. Ты развалина. Конченый человек. Однажды в трудном положении ты уже сломался, и сломаешься снова, как только что показало твое маленькое представление. Ты изжил себя, перестал быть нам полезным.

Скиннер небрежно оперся широким задом о край стола. Он говорил нарочито дружелюбным тоном, и со стороны могло показаться, что он обменивается шутками со старым приятелем.

— Тогда зачем я здесь? Я не просился обратно. — Логи о тебе высокого мнения. Он исполняет обязанности руководителя барака, и я к нему прислушиваюсь. И, говоря откровенно, после Тьюринга ты, возможно, обладаешь — или, вернее, обладал — самой высокой в Парке репутацией шифроаналитика. Ты в своем роде история, Том. Легенда. Вернув тебя, дав возможность быть на совещании, мы хотели показать нашим хозяевам, насколько серьезно мы принимаем этот… э-э… временный кризис. Словом, рискнули. Очевидно, я ошибся. Ты испортил игру.

Джерихо не был вспыльчив. Он ни разу не ударил другого, даже в детстве, и понимал, какое это счастье, что он избежал военной службы: с оружием в руках он не представлял бы никакой угрозы, разве собственной стороне. Но на столе стояла полная окурков тяжелая латунная пепельница — обрезанная гильза шестидюймового снаряда, — и Джерихо не на шутку захотелось запустить ее в самодовольную физиономию Скиннера. Тот, кажется, догадался. Во всяком случае, оторвал зад от стола и зашагал по комнате. В этом, должно быть, состоит одно из преимуществ тех, кого считают сумасшедшими, подумал Джерихо, — в тебе никогда не бывают полностью уверены.

— Раньше было гораздо проще, не так ли? — продолжал Скиннер. — Загородный дом. Горстка чудаков. Никто от вас многого не ожидает. Бьете баклуши. Потом вдруг обнаруживаете, что сидите на страшной военной тайне.

— И тут появляются такие, как ты.

— Правильно, такие, как я, нужны, чтобы гарантировать, что это замечательное оружие будет использовано по назначению.

— Так вот что ты здесь делаешь, Леонард! Гарантируешь, чтобы оружие использовалось по назначению. Я часто задавал себе этот вопрос.

Скиннер перестал улыбаться. Он подошел вплотную, обдав Джерихо запахом несвежего табачного дыма и пропахшей потом одежды:

— У тебя больше нет ясного представления об этом месте. Никакого представления о проблемах. Возьми, к примеру, американцев. Перед которыми ты меня только что унижал. Нас унижал. Мы ведем переговоры с американцами о… — Он запнулся. — Ладно. Достаточно сказать, что когда ты… когда ты позволяешь себе такое, как сегодня, ты даже не в состоянии понять серьезность того, что поставлено на карту.