Эммануил Казакевич
Шрифт:
"Весна на Одере" - также роман о счастье победы советского народа, о его торжестве. Эту тему раскрывают разные фигуры, начиная от рыжеусого солдата, готового всюду на открытой земле рыть свой окопчик, и кончая членом Военного совета генералом Сизокрыловым. Не все они обладают яркой индивидуальностью. Отчасти это просчет автора, но отчасти и сознательный расчет. Красноречиво признание: "Поистине каждый человек, двигавшийся по дороге, мог бы стать героем поэмы или повести". У каждого за плечами две тысячи километров, "о которых только в сказке сказать да пером описать". Отсюда относительная условность выбора персонажей в герои, их "массовидность".
Роман предоставлял автору возможность остановиться достаточно подробно и на лицах чуждых ему по духу. Есть, например, образы полковника Красикова, вызывающего всеобщие антипатии, солдата Пичугина, одержимого жаждой стяжания. И все же на первом плане снова люди долга,
Главный показатель - отношение к побежденным. Эта серьезная проблема волновала Казакевича еще в период войны, в ее последние месяцы. В феврале 1945 года он пишет с фронта: "Мы, конечно, детей не трогаем - на эту подлость наш солдат просто не способен...", но предупреждает, что возмездие будет жестоко. Снова возвращаясь к этой теме в марте 1945 года, высказывается очень решительно: "Виноватые немцы будут покараны, а невиновные кое-что поймут"*. В романе последние слова почти повторяют Плотников и Середа, размышляя о некоторых исторических итогах войны. Советским людям на немецкой земле с ними приходится считаться. Из общей политической необходимости вытекает нравственная обязанность каждого солдата не забывать о человечности, и эта наука милосердия не всем дается сразу. Чоховым движет лишь безоглядная ненависть даже по отношению к пленным. Может быть, и не надо понимать буквально его намерение спалить первую же немецкую деревню, что лежит на пути советского войска, но оно искренно, и только напоминание Лубенцова о возможности проявить свою прыть в бою с отчаянно сопротивляющейся немецкой армией охладило его. Ему еще тянуться и тянуться до Лубенцова, в котором мужество громить врага сочетается с мужеством милосердия. Быть верным идеалам человечности в исполнении интернационального долга - и значит быть ответственным перед всем миром и за себя, и за свою Родину. К этому Чохов приходит постепенно.
_______________
* Литературное наследство, т. 78, кн. 2, с. 473 и 474.
По-разному эти герои проявляют себя и в любви. Чувствами Чохова всецело продолжает владеть война, и он страшится любви. В сущности, его сердце еще не готово к серьезному чувству. Перелом произойдет позже (уже в романе "Дом на площади"), когда душа Чохова станет мягче и познает, какую силу может сообщить ей любовь.
У Лубенцова сердце открыто для любви. И хотя любовный сюжет занимает в романе скромное место, но все же выявляет существенные оттенки в образе Лубенцова, обнаруживает в его личности дополнительные источники благородства, сердечного огня, человечности.
Образ Лубенцова не исчерпал интереса писателя к фигуре человека долга, возможно, подсказал решение пристальнее вглядеться в сердечную жизнь воюющего человека, и в повести "Сердце друга" (1953), которую Казакевич любил едва ли не больше других своих работ, это решение выполнено.
О чем повесть? Конечно, о том, каких невероятных усилий требует от человека война и с какой самоотверженностью воюют советские люди, в том числе и Павел Акимов, всеми любимый комбат. Но это и повесть о любви, что внезапно настигает тридцатилетнего мужчину, заставив его сначала воздвигать вокруг своего сердца "защитные линии", поскольку воспринимается им как чувство несвоевременное, опасное, почти вредное, а затем покоряет его и живет с ним до последнего его мгновения. Две совершенно разные стихии жизни героя - война и любовь - объединены в одном сюжете. Здесь бьется одно и то же сердце - благородное, щедрое, остро чувствующее чужую боль и поэтому готовое к борьбе против того, что вызывает эту боль. Готовность Акимова отдать жизнь за свободу Родины и другого народа, оказавшегося в беде, не словесное красноречие, а трагическая реальность. Когда-то, еще будучи комсомольцем, он мечтал освободить весь мир от угнетения. Теперь, вспоминая эти романтические, несколько отвлеченные мечтания, Акимов понимает, что жизнь придала им вполне конкретный смысл. Воюя в гнилистых хлябях под Оршей, он сознает, что
Жизнь его обрывается на высокой точке самопожертвования и героизма. И самые последние ее секунды отмечены как раз спаянностью воедино всего, чему отдано его сердце. С почти толстовской смелостью художник воспроизводит угасающее сознание Акимова: "...В его мозгу дрожало радостное и светящееся пятно, заключавшее в себя и ее (Аничку) и все, что он любил в жизни, и именно этому радостному и светящемуся принадлежало его сердце, содрогавшееся от боли и борьбы".
Насыщенная активная жизнь души Акимова открыта для обогащения. Важнейшая примета личности героя - склонность к самокритике, придирчивое отношение к себе, недовольство собой возвращение чувством и мыслью к тому, что вызвало это недовольство, учет собственных ошибок. Такой самоочистительный пафос подтверждает, что его цельность отнюдь не дар небес, а итог усилий, результат сознательных устремлений воли, работы души.
"Сердце друга" - заметная ступенька в биографии художника, отмеченная искусством более сложного понимания человека за счет погружения в его душевную жизнь. Автор учится у Л. Толстого показывать "текучесть человека", добиваться передачи его психических состояний в динамическом рисунке. При этом открывается величие обыкновенной личности, поскольку в ней берут верх самые лучшие побуждения, деятельное желание людям добра.
Искусство, способное видеть в человеке все его нравственные резервы, проявляет себя не только в образе Акимова, но и в других образах повести в Аничке Белозеровой с ее метаморфозами, вызванными материнством; в удивительных превращениях Бадейкина, маленького капитана катера-охотника (невзрачный человек рядом с Акимовым выглядит робким мальчиком, а во время боя с немецкими самолетами становится "необычайно ярой, гневной, почти грозной фигурой").
В "Звезде" Казакевич стремился сознательно возвысить образ конкретного человека до обобщенного значения человека долга. Таким его и хранит народная память. В "Сердце друга" общее благоговейное отношение к героизму получает особую, индивидуальную, даже интимную окраску. Это - как память о близком человеке, в ней продолжают жить его неповторимые, дорогие черты, его личное обаяние.
Итак, в течение ряда лет, накапливая многообразный опыт работы в разных жанрах - в повести-трагедии, повести-притче, панорамном романе, психологической повести, писатель не расставался с одним и тем же типом героя, хотя и не повторял себя. Даже в очерке-памфлете "Старые знакомые" (1950), где речь идет о политических преступниках, развязавших вторую мировую войну и после нее жаждущих реванша, возрождения, возникает фигура Аленушкина в уже знакомых очертаниях, напоминая о тех, кто спасал жизнь от коричневой чумы фашизма, в ком и сейчас воплощаются надежды мира.
В романе "Дом на площади" (1956) для героя этого типа найдены ранее не исследованные ракурсы. Идея написать продолжение героической биографии Лубенцова и Чохова в новых исторических условиях определилась в начале 50-х годов, еще до "Сердца друга". Но работу над новым романом отодвигали на время другие замыслы.
"Дом на площади" был задуман как назидательный, остросовременный роман с "ярко выраженной политической нагрузкой". Казакевич был уверен, что создаст книгу серьезную, "то есть чтобы события, в ней описываемые, были взяты до глубины и люди - тоже"*. Материал романа был "своим" - в 1945 году сам Казакевич - советский комендант Альбертштадта, и деятельность Лубенцова как руководящего работника советской военной администрации была ему знакома. Взятый "до глубины" герой открылся в новых для себя гранях. В полной мере проявилась его способность к творчеству социальному, политическому, нравственному, и интернациональный долг он впервые выполняет как боец "мирного" фронта.
_______________
* Запись в дневнике. Цит. по кн.: Б о ч а р о в А. Э. Г. Казакевич. М., Советский писатель, 1965, с. 152.
Лубенцов ежедневно и ежечасно решает задачи по значению воистину исторические. От них зависит настоящее и будущее Германии. Решать эти задачи приходится на виду у всего мира, у самих немцев. Предстоит войти в жизнь чужую и непонятную, иметь дело с обществом, переживающим кризис. Лубенцов сознает, что "мораль исковеркана, опыт революционного движения предан забвению, поруган и обсмеян, этические нормы человеческого поведения чудовищно извращены". Нужно понять эту реальность во всей сложности, чтобы знать, что восстанавливать, что в корне переделать, что спасти, как помочь живым силам нации прийти в движение, укрепить их веру в необходимость и возможность построить жизнь на новых социальных началах, правильно выбрать пути демократизации, денацификации и демилитаризации.