Эмма
Шрифт:
— Нет еще, — улыбается мне благодарно умник этот, хотя я ему еще ничего не предложила.
— Вон там, видите, — тигель, в нем греются пироги с творогом. Хотите?
— Хочу! — снимает свою сумку с плеча, кладет возле будки на землю и карабкается на гору бетонных обломков к старому ржавому тиглю.
Открывает его — там ничего нет, рукой трогает внутри, оборачивается ко мне:
— Он холодный! — кричит издалека.
— Сожрали, черти! — кричу ему в ответ, — и печку выключили.
Возвращается ко мне, не спрашивает, кто эти черти, которые пироги съели. Сколько
Сумка его все еще на земле лежит, я на нее киваю и спрашиваю по-дружески, ведь мы с ним уже как бы неплохо знакомы:
— Послушай, у тебя сейчас не найдется для меня девятьсот? — и не опускаюсь до объяснений, зачем они мне так вдруг ни с того, ни с сего срочно понадобились и даже не упоминаю о том, что в долг прошу, не сообщаю, когда и как верну эти деньги.
Он хмурится, но спрашивает:
— Именно девятьсот?
— Ну, да — девятьсот, — отвечаю, будто бы даже с оттенком досады.
И он, представляете, усовестился и потянулся к своей сумке. Господи, до чего милый!
— Вы когда, черти, пироги съесть успели? — кричу в сторону.
Парни вылетают из-за будки, хватают его сумку, взлетают с ней на соседнюю кучу строительного хлама и начинают черные молнии расстегивать и внутренности потрошить.
Он, было, двинулся за ними, потом остановился, покраснел и кричит им:
— Я никогда другим людям пакостей не делал! — Помолчал, потом добавил тихо так. — Никогда!
И пропуск на другой завод у него на воротнике так и висит, забыл снять. Парни ржут над ним, один другого подначивает:
— Тебе кабель RS-232 и насадка к нему нужны?
— Не-а, — другой хохочет, — я люблю только «1» с «0» соединять, но без проводов и без насадки.
Тогда этот, с пропусками на заводы, так неодобрительно мне в глаза посмотрел, будто я собралась на его кабеле сериальной связи белье сушить, или много лет замужем за ним, и он вдруг меня с другим в постели застукал.
И вот не знаю, что на меня накатило в тот миг — завелась с пол-оборота, жутко вспомнить. Выхватила пистолет из кобуры. Выстрелила дважды в упор. Из табельного оружия — прямо в сердце этого дурака».
Второй, напоминаю, — «Выбор профессии»:
«Пробудившись ото сна в спальне собственного дома под звук тихого журчания, я встрепенулся, решив, что прорвало бойлер. Резко развернулся в постели, не протирая глаз скрюченными пальцами, но одним только усилием воли преодолел утреннюю нечеткость зрения и тут же обнаружил, что источник звука — не льющаяся с потолка вода, — это журчит над моей кроватью голос очень молоденькой женщины с плоским, круглым лицом и на азиатский манер суженными глазами. Одета она была в национальный костюм с расшитыми юбкой и блузой, а поскольку декоративные одеяния всех народов, от Японии до Португалии, для меня выглядят на один лад, то я и не стал определять, традицию какой именно нации она представляет у меня в спальне. Я, конечно, заинтересовался содержанием ее журчания, но вслушиваться не стал, а сразу поставил вопрос с максимально возможной определенностью: в чем состоит цель ее посещения, спросил я, а затем конкретизировал
— Я могу присесть к вам на кровать, — пролился ее ответ, словно прозрачная струя кипятка из чайника в чашечку.
Я посмотрел на нее — глаза-щелочки пылали энтузиазмом, будто она только что окончила курсы посредников по торговле недвижимостью, и я первый клиент, которого ей предстоит облапошить. Немного полновата, определил я, но, в общем, ничего, вполне миловидна.
— Пока, пожалуй, не нужно присаживаться, — ответил я, полагая, что ни в каком деле не стоит потакать женщине и допускать, чтобы события развивались по заготовленному ею сценарию.
Прошедшая ночь была теплой и влажной. Я подумал, что нужно, прежде всего, принять душ и сменить постельное белье. Вот она пусть и сменит, пока я буду мыться, решил я. А потом и ее отправлю под душ, не с полки же холодильника, где стоит пиво, она явилась ко мне. Я постарался, насколько возможно незаметно для нее, принюхаться. Она пахла той необычайной свежестью, в облаке которой приходят в первый раз на первое место работы ответственные молодые девушки.
— Смените простыню, пока я буду там? — спросил я, кивая в сторону шкафа, когда произносил слово «простыня» и в сторону ванной комнаты, когда перерезал нить фразы вопросительным знаком.
— Пожалуйста, — ответила она, — так даже лучше будет.
Что-то в ее ответе меня смутило.
— А что собственно вы собираетесь делать, после того, как присядете ко мне на кровать? — поинтересовался я.
— Я пришла подготовить вас к смерти, — был ответ.
Я, конечно, опешил.
— Спешу вас огорчить, — произнес я нарочито деликатным тоном, — я совсем недавно прошел подробное медицинское обследование, найден не идеально здоровым, но моей жизни в ближайшее время ничего не угрожает.
У меня сложилось впечатление, будто я сказал банальность, к которой ее заранее готовили на курсах. Она победно просияла:
— Но все умирают рано или поздно.
Черт, подумал я, ведь появилось же каким-то образом перед моей постелью это привидение в расшитых одеждах, таким непонятным образом, пожалуй, и грузовик может вылететь на меня из унитаза. Мне стало не по себе, проще сказать, — я изрядно струхнул. Я заглянул ей в глаза и тут вдруг почувствовал слабость. Затем пришла боль, сначала в груди, следом — в левой руке, а оттуда она стала распространяться к шее.
— Помогите мне, — попросил я, глядя теперь уже не в глаза ей, а на расплывчатую, словно все уплотняющимся облаком затягивающуюся луну ее лица.
— Вот видите, — скорее разгадал я движение губ, нежели услышал ее ответ.
Она вначале, как обещала, присела на кровать, а затем тяжело для такой маленькой руки закрыла ладонью мой рот. Большим и указательным пальцами другой руки уверенно и плотно свела она вместе ноздри моего же носа. «Это нос, а не пипетка», — была моя первая мысль. «Вот и зря гонялся я вчера за волоском в ноздре перед зеркалом!» — об этом я подумал следом, и картины всей прошедшей жизни не пожелали сменяться перед моим внутренним взором».