Эмигранты
Шрифт:
– Машинка – хлам… Хочу сделать глупость – разориться на «роллс-ройс».
По пути заехали за шампанским. Когда Левант выскочил у магазина, Чермоев сказал Налымову:
– Тебе верю, как брату, но этот твой – жулик?
– А, черт, не с ним же будем иметь дело, – с досадой сказал Манташев, – пускай хлопочет… А вы как на него смотрите, Налымов?…
– Что ж… Конечно, жулик, – спокойно ответил Налымов. – С открытыми жуликами легче, по-моему…
Манташев с воодушевлением стукнул тростью:
– Я всегда говорил… Разные там идеи, принципы – первейшее
Левант, улыбающийся, с сигарой в зубах, снова повалился на переднее сиденье и – вполоборота к гостям:
– У меня маленькое предложение. Дела – делами, а мы все, как я вижу, не прочь пошалить. Шофер, в Севр…
22
По дороге Левант рассказывал о приключениях с девочками во всех европейских столицах. На круглом щербатом лице Чермоева была спокойная скука, Манташев позевывал, поднося к губам серебряный набалдашник трости.
Желтое солнце низко светило над лесом, когда подъехали к воротам дачи. Здесь стоял наемный автомобиль. Левант необычно оживился.
– Вот это кстати, это – радость… Господа, вы не пожалеете, что приехали…
Гости лениво вылезли из машины. Левант, распахнув калитку, кланялся, приглашал. Сад был прибран. Дам – не видно. По дорожке одиноко прохаживался плотный низенький человек в белой черкеске с серебряными галунами. Левант поспешил к нему. Оба протянули руки, обнялись. И Левант растроганно обратился к гостям:
– Позвольте познакомить – мой ближайший, чудный друг… Поэт, известный писатель, политический деятель, полковник французской службы, кажется бывший турецкий паша, но с головы до пят – русский патриот. А по-нашему, восточному, – благороднейший и умнейший человек, душа общества, Хаджет Лаше…
– Ну, ты все же умерь пыл, – добродушно, с достоинством, с легким восточным произношением ответил Хаджет Лаше. – Ишь сколько надавал мне чинов.
Крепким рукопожатием он поздоровался с гостями.
Налымов поклонился ему издали.
– Ты откуда свалился, Хаджет?
– Прямо из Ревеля, на день задержался в Стокгольме. И завтра же – назад…
– Небось приехал пошептаться с Клемансо? Знаем мы вас, политиков… (Левант подмигнул, своротил нос.) Молчу, молчу, молчу… (Приложил палец к губам, даже пошел на цыпочках.) Простите, хочу узнать, как у нас с обедом…
Он убежал на кухню, крича: «Барбош, Барбош!» (Хаджет Лаше со снисходительной улыбкой вслед: «Весельчак, добрый парень».) Гости сели в парусиновые кресла. Нинет Барбош принесла поднос с горькими настойками, вермутом и портвейном. Налымов незаметно скрылся.
Как он и думал, Вера Юрьевна ждала его в маленьком салоне, где были закрыты жалюзи. Она изо всей силы схватила его за руки, почти прижалась лицом к лицу и – прерывающимся шепотом:
– Это – он, он… Боже мой, как это страшно!..
– Кто он, Вера? Что с вами?
– Хаджет
– Ну, хорошо, хорошо… Успокойтесь…
– Не могу… Принеси вина…
Он принес вина. У нее зубы застучали о стакан. Василий Алексеевич угрюмо заходил по маленькой комнате. Она со стоном выдохнула воздух:
– Ты его видел?
Он неопределенно пожал плечами. До чего же человек оберегал свое червячковое благополучие! Ему бы в ореховую скорлупу, в середину ореха забиться от всех кошмаров. Глаза Веры Юрьевны понемногу отошли, суженные ужасом зрачки расширились и даже с юмором следили за шагающим, опустив голову, Налымовым.
– Бабы – сволочи, правда? – сказала она. – То ли дело – без баб… Ты прав – все вздор… Переживем и этот случай…
– В чем дело, Вера? Что у тебя было с этим человеком?
– Не скажу.
– Как хочешь.
Тогда она обхватила колено и засмеялась тихо:
– Знаешь, Вася, в сутенеры ты совсем не годишься. Скажи, почему ты все-таки так цепляешься за жизнь?
– Не знаю, не думал.
– Врешь… Вот когда ты меня потеряешь, – а я долго такого не пролюблю, – тогда тебе будет плохо… Потому что я – последний человек на твоем пути… (Тихо, мечтательно.) И ты – умрешь…
Василий Алексеевич споткнулся, остановился:
– Чего ты добиваешься от меня, Вера? Чтобы я ожил, как весенняя муха между рамами? Но ведь оживать нужно для какого-то продолжения… А у меня его нет. Еще недавно я с величайшим облегчением думал о конце: разумеется, с минимумом болезненных ощущений – это самое желательное. Колесо автобуса или удар ножа в пьяной драке…
– Еще недавно? – тихо переспросила Вера Юрьевна.
– Подожди! У меня был круг каких-то моральных понятий и какие-то устремления… То есть человеческое лицо… Я принадлежал к обществу, которое называло себя высшим… Вместе с этим обществом меня вышвырнули из России… Но этого мало: моральные понятия и устремления, и мои, и всего этого общества, оказались чистейшей условностью… вздором… грязным тряпьем… И целей – никаких. У других – кровожадные планы и надежды вернуть все обратно. Но я устал от крови и ненависти и, главное, ни в какие возвраты не верю… Ты понимаешь меня? Неожиданно появляешься ты… Я сопротивляюсь этому… Я сопротивляюсь больше, чем собственному уничтожению…
Прижав подбородок к поднятому колену, Вера Юрьевна прошептала:
– Люблю, люблю…
– Вот это и ужасно. – Он закашлялся и рассмеялся дребезжащим смешком. – Значит, предстоит еще коротенькая дорожка. Весьма извилистая и темная… Ну что ж, любовь моя, – станем жуликами, бандитами или еще похуже.
Вера Юрьевна вскочила, обхватила его голову холодными пальцами.
– Ты – мой, мой, мой… – повторяла, прижимая его лицо к груди. – Кот мой, гаденький мой, страшненький мой… Все теперь вместе, все – вместе… (Она неловко царапала его кожу длинными ногтями, целовала в волосы, в висок.) Устрой, устрой только одно… Хаджет Лаше везет нас в Стокгольм… Устрой так, чтобы быть нам вместе.