Эм + Эш. Книга 2
Шрифт:
«Поди, судорожно вспоминает, где накосячил», — усмехнулся про себя Гайдамак.
В другие дни наблюдать трепет, а ещё лучше панику, доставляло ему какое-то почти садистское удовлетворение, он мог вызвать сотрудника и несколько минут держать в ожидании на пороге, глядя, как тот исходит холодным потом от волнения, но на этот раз на игры не было ни времени, ни терпения.
— Ты занимался Шаламовым… — Сергей Петрович подглядел в визитку, — Алексеем Николаевичем?
— Да, я, но… — заикаясь, выдавил менеджер, — там нечем было заниматься…
— Почему? — нахмурился Гайдамак, приводя несчастного менеджера в ужас.
— Он с…сам не захотел.
Сергею Петровичу хотелось рявкнуть на этого недотёпу, но в принципе такова была его собственная установка — привлекать только к очень крупным клиентам и важным сделкам, либо в самых крайних случаях. Ведь если его подчинённые неспособны решить вопрос самостоятельно, то логично напрашивался вывод: зачем ему нужны такие работники?
— То есть ты даже не знаешь, что хотел этот Шаламов?
Менеджер судорожно сглотнул.
— Его интересовали вопросы сотрудничества, но в детали он не вдавался. Он хотел с вами…
— Ясно, ступай.
— Мы можем…
— Вон!
Не нравилась ему настойчивость этого Шаламова. Тут к гадалке не ходи — наверняка хотел через «БК-Транс» наладить поставку леса, скажем, в Китай по какой-нибудь кривой схеме. Иначе к чему вся эта секретность, из пальца высосанная? Стоп. Сергея Петровича вдруг осенило: уж не специально ли он подослал своего сына к его дочери, чтобы через неё к нему подобраться? Не бывает ведь таких совпадений! А если так, то… Гайдамак стиснул челюсти, непроизвольно сжал в мощном кулаке карандаш, переломив его пополам.
Пока он и сам не знал, что именно сделает с этим прощелыгой, но им обоим уж точно не поздоровится. Хотя принимать решения сгоряча тоже не стоило, сказал он себе. К тому же ссориться с Никой не хотелось.
«Надо немного подождать и понаблюдать, — решил он. — А там уж он решит, что с ними делать».
Глава 6-1 Эм
С мамой мы созванивались теперь не часто, раз, в крайнем случае, два раза в месяц. Это раньше, когда и у мамы, и у меня имелся домашний телефон, мы могли себе позволить частые звонки, но по переговорным пунктам не набегаешься. Там вечно очереди, а времени всегда в обрез. Ещё и связь плохая — приходится кричать и переспрашивать по сто раз, потому что в трубке всё шипит и трещит, а в соседних кабинках тоже кричат и переспрашивают. Да и любые лишние расходы мне теперь в тягость. Так что наши переговоры, скорее, напоминают вынужденный ритуал с дежурным набором вопросов, а не нормальное человеческое общение. К тому же общих тем со временем у нас становится всё меньше и меньше, так что даже в эти три минуты то и дело повисают неловкие паузы.
Поэтому когда от мамы пришла телеграмма — внеочередной вызов на переговоры, я не на шутку обеспокоилась. Мы созванивались совсем недавно, перед восьмым марта. Что такого срочного могло произойти? Какими бы прохладными ни стали у нас отношения, но мать есть мать. Всегда важно знать, что она, по крайней мере, жива-здорова.
Чтобы не опоздать на переговоры, пришлось подмениться с Алёной, другой официанткой, а это значит, что потом предстоит отработать три десятичасовые смены подряд и снова пропустить занятия в институте. Лотому что это только считается так, что смена длится десять часов, а на деле выходило на час-два дольше.
Но про все эти мелочи даже не думалось. Волновало только одно: всё ли в порядке с мамой?
«Если бы случилось что-то
А всё равно ехала на переговорный пункт и переживала до дрожи в коленках. Потом вся извелась, пока дождалась вызова: «Адмир, третья кабинка».
Мама и впрямь огорошила новостью — она собралась замуж.
— Мы с Пал Палычем решили расписаться, — сообщила она осторожно. — Свадьбу справлять не будем, всё-таки…
Мама многозначительно не договорила, но я и так поняла, что она имела в виду: ей, вдове, устраивать пышные празднества не подобает, тем более отец был учителем и наставником её жениха.
— Но если бы ты приехала на регистрацию…
— Я не приеду, мам, — раздражённо сказала я. — У меня учёба, работа…
— Тоже мне — работа! Там, кроме тебя, посуду некому помыть, что ли?
Очень хотелось напомнить ей, что эта «работа» помогла нам обеим продержаться последние несколько месяцев и не загнуться с голоду. Но тут мама быстро перевела разговор на другую тему:
— Ой, кстати, чуть не забыла! Там к вам Аля Зимина поехала, я с ней тебе небольшую посылочку собрала. Она должна завтра приехать, поезд 87, вагон 12. Ты узнай точное время прибытия и встреть её. Хорошо?
— Зачем?! — не сдержавшись, воскликнула я. — Да не надо было мне ничего передавать! Тем более с Зиминой.
— Вы же дружили! В чём проблема?
Почему ей самой непонятно, в чём проблема? Почему такое очевидное нужно объяснять? Мне аж тошно стало.
— Ты из-за того, что было в десятом классе? Миля, четыре года уже прошло! Все всё забыли давно.
— Но я не забыла!
— Вечно ты всё усложняешь. В любом случае, посылку я уже передала. И Аля, между прочим, сказала, что будет очень рада с тобой повидаться. Так что встреть её завтра.
Прекрасно! Чтобы завтра встретить Зимину, мне нужно снова с кем-то подмениться, а потом пахать целую неделю без продыху. Спасибо, мама! А главное — как же не хочется с ней встречаться. Нет, не именно с Зиминой, а с любым, с кем угодно, кто знает, что тогда произошло, кто был свидетелем моего позора.
Я возвращалась домой расстроенная и злая. Мама всегда мыслила категориями «что удобно». И сейчас всё чаще стало казаться, что по-настоящему, хоть и очень своеобразно, любил меня только отец, несмотря на свой дикий, жестокий нрав. Да, он избивал меня зверски, заставлял быть такой, как хотелось ему, не знал никаких уступок. Но когда я наглоталась таблеток, он спас меня и один, без сна, сидел у моей постели несколько суток. Он, такой большой и суровый, плакал и горячо, сбивчиво шептал, как любит меня, девочкой своей называл, просил прощения, кормил бульоном с ложки. Мама, конечно, тоже навещала, приносила фрукты, которые мне было нельзя. Спрашивала, как я себя чувствую, всхлипывала, но тут же упрекала, что поступила я неблагодарно и жестоко, не подумала о родителях. Говорила, что все на них теперь косятся. Но она хотя бы приходила, интересовалась здоровьем. А Он… Он даже ни разу… А я тогда ждала, я безумно хотела, чтобы он пришёл. Но и не хотела в то же время, даже боялась этого. Такое странное, противоречивое чувство. А когда Он так и не появился, меня как будто выключили. Ничего не хотелось: ни жить, ни умереть. Ходила, дышала, что-то там делала — всё по инерции, на автомате. И ни с кем не разговаривала месяц. Может, два, уже не помню. Потом, конечно, постепенно отошла. И слёзы отца меня тронули. Я перестала его ненавидеть.