Эм + Эш. Книга 2
Шрифт:
Район ему был незнаком, и время от времени приходилось останавливаться и спрашивать у неё дорогу. Немного попетляв по дворам, они подкатили к нужной пятиэтажке.
«И что теперь?» — лихорадочно думал он, когда она вернула ему шлем. — «Она просто уйдёт, а я просто уеду?».
Сердце, будто в панике, снова начало заходиться, остервенело толкаясь в рёбра. Эм пока не уходила, но и не звала к себе. А какой у неё был взгляд! Будто она с ним прощалась навсегда и хотела вволю насмотреться.
Чёрт, он даже не знает, одна ли она живёт или с кем-то? Вдруг у неё кто-то завёлся? По идее, она вполне могла
— На каком ты этаже живёшь? — спросил он первое, что пришло на ум, не зная, как ещё её задержать.
— Вон мои окна, — она подняла голову, — на четвёртом этаже.
Тёмные окна выглядели неприятно, как пустые глазницы, но в этой ситуации как раз обнадёживали: «Если бы она жила с кем-то, её бы ждали. Горел бы свет…». И всё равно спросил почти со страхом:
— Ты одна живёшь?
— Одна.
Кажется, в тот момент всё и решилось. Как-то само собой, без лишних слов, без колебаний и сомнений. Почему-то это её «одна» прозвучало для него как дозволение, а то и как призыв, которому противиться он бы не смог, даже если б хотел.
Оставив мотоцикл, он медленно двинулся к ней. Эм не отступала, только смотрела на него во все глаза. Не отстранилась, когда он обнял и притянул к себе, когда склонил голову и коснулся лёгким, почти невесомым поцелуем прохладной кожи, тотчас почувствовав её трепет, когда нашёл эти желанные губы и впился с таким жаром и нетерпением, будто иначе попросту погибнет. И оторвался спустя долгий-долгий миг и то лишь потому, что начал задыхаться от избытка чувств.
Пока поднимались на четвёртый этаж, на каждой площадке, на каждом пролёте он ловил её, сжимал в объятьях, снова и снова целуя. В груди жгло нестерпимо. Горячая кровь стучала в ушах, в висках, внизу живота.
Она едва успела включить свет, скинуть туфли и закрыть дверь на ключ, как он вновь жадно приник к её губам и буквально вжал Эм в стену, придавил собой. Целовал её с таким исступлением, что, кажется, даже прикусил слегка. Во рту появился лёгкий привкус крови. А почувствовав, что Эм и сама отвечает на его поцелуй с пылом, вовсе потерял рассудок. Возбуждение было настолько сильным, что в паху болезненно пульсировало.
Как, когда они успели наполовину высвободиться из одежды, он даже не уловил. Эти детали как будто пролетели мимо. Зато ощущения врезались в память с поразительной чёткостью. Вкус её губ, запах волос, мягкая, упругая грудь, полувсхлип-полувздох, когда он тронул её там. Эм выгнулась навстречу, и не в силах больше держаться он приподнял её за бёдра и нетерпеливо вошёл. И минуты не прошло, как его накрыл оглушительный, до боли яркий оргазм.
В ванной он, взглянув на себя в зеркало, отметил, что совершенно неузнаваем: какой-то абсолютно одержимый вид, дикие, горящие глаза, неестественно красные губы. Натуральный безумец, причём явно буйный.
Он ещё не совсем пришёл в себя и до сих пор не верил в происходящее. Всё казалось, что он вдруг попал в параллельную реальность или это просто сон. Плеснул в лицо холодной водой, жадно хлебнул из-под крана, выпрямился — всё то же безумие плясало в глазах.
«Ну, блин, как тут не свихнуться, если он с Эм. С Эм! Это же немыслимо», — неслышным шёпотом пробормотал он.
Вспомнились её широко распахнутые глаза, дурманящий
Неприятно всё же было думать, что всё так быстро закончилось, как будто он неопытный малолетка-скорострел. Ещё и в ванную почти сразу сбежал, смельчак! Надо как-то срочно исправлять ситуацию. И репутацию.
Мокрую футболку Шаламов стянул и повесил на змеевик. С волос на плечи капала вода и струйками стекала по спине и груди, кожа покрылась мурашками. Поёжившись, он вышел в коридор. Из кухни лился свет. Эм сидела с ногами на табурете, обняв колени и подперев ими подбородок. Волосы она распустила и уже успела переодеться в просторную белую футболку с синим принтом и серые домашние штаны. Шаламов присел на соседний табурет. Как удивительно это было — видеть её рядом, беззастенчиво разглядывать или, например, касаться… Он провёл пальцем по её руке. Она подняла на него глаза.
— Прости, я… так быстро. Я просто…
Она опустила взгляд на его грудь и ниже — на живот. У Шаламова тотчас перехватило дыхание, и он с трудом выдавил:
— … просто я так давно и так сильно тебя хотел, что не мог сдержаться.
Конечно, он оправдывался, «исправлял ситуацию», но при этом ведь не солгал ничуть. Она снова посмотрела ему в глаза, улыбнулась краешком губ.
— Помнится, ты после этого всегда есть хотел? Сделать тебе бутерброд с сыром? — она опустила ноги, поднялась с табурета. — Или яичницу пожарить?
Она помнила даже это! В груди защемило. Он обхватил её за талию и уткнулся лицом в живот. Сидел бы так и сидел, млея от её близости. Тёплые пальцы Эм нежно коснулись затылка, взъерошили ему волосы. Блаженство!
Нехотя Шаламов оторвался от неё. Только сейчас он пригляделся и увидел, какой уставшей она выглядит. Собственно, ничего удивительного — отработала целую смену на ногах, а сейчас уже… он привычно поднял руку и взглянул на пустое запястье. Точно! Он же теперь без часов.
Эмилия как-то сразу поникла, будто тень набежала на её лицо.
— Ты должен идти?
— Что? Нет. Просто поздно уже, а тебе нужно поспать. Оставим яичницу на утро? Я уж как-нибудь перетерплю.
— Ты хочешь остаться?
— А можно?
Она пожала плечами, но лицо её просветлело.
Пока Эмилия принимала душ, Шаламов обошёл крохотную, простенькую, но прибранную квартирку. Вне всякого сомнения, съёмную — от стен так и несло казёнщиной. И дело не в дешёвых обоях и старой, потрёпанной мебели, а в том, что тут попросту не пахло домом. А вообще, везде — что в той огромной квартире Майеров в Адмире, что здесь — чувствовался какой-то аскетизм. Словно Эмилия пыталась окружить себя только необходимым и старательно избегала любых излишеств. Стол, стул, шкаф, диван. На полке — одни учебники и словари. Ни телевизора, ни магнитофона, ни комнатных цветов, ни фото в рамочках, которыми, например, заставила его гостиную Вероника. Немного уюта придавал лишь торшер со светлым тканевым абажуром, украшенный по низу тёмной бахромой. Но он, выбиваясь из общей картины, только сильнее подчёркивал скудный интерьер.