Эльфийский бык
Шрифт:
Кофий разлился.
И на скатерти образовалось пятно, в коем Александру примерещилось некое сходство с картой Империи, причем не нынешней, а времен прошлого веку, когда империя была куда как побольше.
Меж тем князь газетенку развернул.
И пробормотал.
– А если так почитать охота, то вовсе читали бы… чего приличного… вон «Вестника»… или на худой конец «Светские новости».
– Пробовал, – Император, осознав, что трапезничать за столом, где даже скатерть напоминает ему об утраченном величии, не может, поднялся. Князь за ним.
Оно-то, может, расположение
Тем паче и сам князь был большим приверженцем порядка. И мысль о том, что оный – есть основа основ всего сущего – подопечному внушал с тех же младенческих лет, с коих ему было доверено воспитание наследника.
– И чего?
– Да… тоскливо как-то. Прославляют.
Император вышел из залы, дабы не смущать прислугу. Был он в сущности человеком весьма неплохим, всяко не худшим из самодержцев, которым случалось занимать трон. Но отчего-то вольная пресса наотрез отказывалась принимать данный факт.
– Так это хорошо… – заметил князь, скользнувши взглядом по строкам. Вот понаписывают всякого, а потом люди расстраиваются.
– Больно как-то они… – Император вздохнул. – Старательно прославляют.
– Лучше это вот? – князь сложил газетенку, которую с превеликой радостью выкинул бы. А то и вовсе запретил бы. – Чтоб писали о… погоди… «противоестественных наклонностях, разрушающих саму суть…»
Император снова вздохнул.
– И что с ними делать, а?
– Ну… ваш отец отправил бы в лечебницу для душевнобольных, – с готовностью ответил Поржавский. – Ваш дед – на каторгу, а прадед – сразу и на плаху бы, чтоб не тратиться.
– А мне что?
– А вы – монарх современный, просвещенный и ратующий за равные права граждан. Вам так неможно.
Третий вздох был тягостней предыдущих.
– Жениться вам надобно, Ваше величество. Я уж который год твержу… тогда и поумолкнут.
– Нового чего выдумают.
– Или хотя бы любовницу людям покажите, глядишь, и приспокоятся…
Император покраснел.
Было ему двадцать два года и на престол он взошел в результате несчастного случая, которые и с особами голубых кровей приключаются. Особенно когда те, в подпитии будучи, решают доказать собственную удаль, причем особо извращенным способом – седлая необъезженного коня. Поскольку в тот трагический вечер компанию Императору составляли его весьма близкие приятели из числа гвардейцев, и тоже были они нетрезвы, идея всем показалась просто замечательной.
Коня даже оседлали.
И помогли в седло забраться.
Маги же ж…
Потом коня по требованию Императора отпустили, ну и… скотина оказалась с норовом, защиту Его Императорское Величество не удосужились использовать, ибо было это противно натуре истинного рыцаря, а в седле они не удержались по-за нарушения координации.
Падение.
Сломанная шея. И разом протрезвевшая гвардия.
В общем, разбирательство было долгим, нудным. Спецслужбы копали, пытаясь отыскать в произошедшем признаки заговора или хотя бы след врага, но… увы.
Виновные были отлучены от двора.
Кто-то лишился титулов.
Кто-то званий.
Кто-то даже под суд попал, но Александр,
И волей своей помиловал.
Не сразу, конечно, но приурочив амнистию, как сие издревле водилось, к коронационным торжествам. Народ, пребывавший в столь же глубоком удивлении, что и весь двор, к смене власти отнесся с некоторым подозрением.
Все же был Александр молод.
Учебу только-только закончил.
И помолвку с невестой расторг прямо незадолго до несчастья. В народной памяти два события связались воедино, что добавило к власти недоверия. А уж кто первым решил, будто Александр стоит за смертью отца, теперь и не упомнить.
Оно бы, конечно, к делу отношения и не имело бы, но…
Одна статейка.
Другая.
Потом третья и четвертая, пусть и не в газетах, но где-то там, на порталах, куда Император порой заглядывал, почитать, чем подданные живут… и главное, ничего-то напрямую, все оговорками да намеками. Приключившуюся следом засуху сочли очередным знаком недовольства Господа правящими властями, как и обрушение храма в Твери. И пусть храм был стар, закрыт на реконструкцию и до обрушения Император о нем знать не знал, но…
Потом было наводнение.
И слухи раз от раза становились гаже. А теперь это вот…
– Найдите, – Александр подавил очередной вздох. А ведь была мысль от короны отречься. Ну не видел он себя Императором. И отцу о том говорил, а тот только смеялся. Мол, раз угораздило наследником родиться, терпи. А там, глядишь, и братец подрастет, тогда и будешь отрекаться.
Брату было тринадцать.
А еще учеба… стоило подумать, как заныли зубы.
– Найдем, – пообещал князь.
Он за воспитанника своего переживал весьма даже искренне. И власти не искал. И привилегий.
– С газетенкой…
– Разберемся, – пообещал князь. – А то вольности вольностями, но берега видеть должны бы… и того, кто этот пасквиль сочинил, сыщем.
Император кивнул. Оно-то да, да только опус этот наверняка еще в местах трех перепечатают, если вовсе не в тридцати. И в сеть попадет. И обрастет новыми слухами.
Нет, иначе.
Что там князь про любовниц говорил?
– А действительно, – мысль вдруг показалась действительно здравой. – Подыщите кого из девиц, кто на роль любовницы сгодится… пусть нас снимут, вроде как тайком… с любовницей.
– А как же баронесса…
– Она ж замужем. Да и… расстались мы.
– Что на сей раз?
– Заявила, что я обязан назначить её супруга губернатором. И ладно бы городок выбрала какой небольшой… Калугу там… или Менск… нет, ей Москва понадобилась.
– Шуваловы будут против.
– И я о том. Думаешь, помогло?
Князь был уверен, что нет. Баронесса Моллье, в девичестве – Калиновская – была, несомненно, красива, но умом не отличалась. Зато отличалась редкостной скаредностью и любовью к деньгам. Особенно сильно это чувство становилось по отношении к деньгам чужим.