Элеонора Дузе

Синьорелли Ольга

разница между той и другой женщиной. Впрочем, Магда принадле¬

жит вам, это ваше создание, другая живет реальной жизнью, как все

люди на свете. Однако она хочет просто поблагодарить вас за вашу

«Родину», взяв с радостью на себя всю ответственность за сегодняш¬

ний вечер».

В двенадцать лет ей пришлось выслушивать и самой произносить

страстные монологи из «Франчески да Римини» Пеллико, «Пии деи

Доломеи» Карло Маренко и из мрачных

народных драм, смысл кото¬

рых она не всегда понимала.

Она расскажет впоследствии Габриэле Д’Аннунцио24, как роди¬

лась в ней актриса в те годы отрочества.

«Вы помните, Стелио, ту остерию в Доло, куда мы вошли в ожи¬

дании поезда?.. Двадцать лет назад она была такой же... Мы с матерью

заходили туда после спектакля и садились на скамью у стола. Только

что в театре я плакала, кричала, безумствовала, умирала от яда или

от кинжала. И теперь в ушах у меня еще звучали чужие голоса —

это звенели стихи... А в душе еще жила чужая воля, от которой мне

не удавалось избавиться,— словно кто-то другой, пытаясь победить

мою неподвижность, еще ходил и жестикулировал... Эта притворная

жизнь надолго оставалась у меня в мускулах лица, так что в иные

вечера я никак не могла успокоиться... Это была маска, во мне уже

рождалась, оживала маска... Я широко-широко раскрывала глаза...

Мороз пробирал меня до корней волос... Я уже не могла полностью

осознать, кто я и что происходит вокруг... Моя душа погружалась в

глубокое одиночество. Все окружающее больше не имело для меня

никакого значения. Я оставалась наедине со своей судьбой... Моя

мать, которая была рядом со мной, отступала куда-то в бесконечную

даль... Меня мучила жажда, и я утоляла ее холодной водой. Иногда,

когда я бывала особенно усталой и взволнованной, я начинала улы¬

баться. И даже моя мать с ее чутким сердцем не могла понять, поче¬

му я улыбаюсь... Это были те несравненные часы, когда кажется, что

дух, разорвав телесные оковы, уходит, блуждая, за земные пределы».

И дальше:

«Я видела тогда то, чего нельзя забыть; видела, как над контура¬

ми окружающей меня реальности начинают возвышаться образы,

рожденные моим вдохновением и моей мыслью. Так в минуты тре¬

вожного томления, усталости, лихорадочного волнения, противоречи¬

вых стремлений возникали первые очертания моего искусства».

Из местечек, по которым артистке приходилось кочевать в годы

отрочества, она хорошо запомнила также Салуццо. Там, в четырна¬

дцать лет, она впервые выступила в амплуа

первой актрисы. Ее мать

переходила из больницы в больницу, сраженная недугом, который

свел ее в могилу. Элеоноре же приходилось играть и в «Найденышо

святой Марии» Джакометти25 и в других романтических драмах. Впо¬

следствии она с грустью вспоминала вечный страх, вызванный огром¬

ной ответственностью. Ее мучило чувство голода, который иногда

удавалось хоть немного утолить тарелкой больничного супа, припря¬

танного матерыо, или цикорием, собранным в поле семнадцатилет¬

ним «первым актером» Карло Розаспина 26.

Когда же Дузе заговаривала об Альбиссоле, то в ее голосе начи¬

нало звучать нечто похожее на ностальгию. Там труппа пробыла до¬

вольно долго. Каждый вечер играли в маленьком зале, битком на¬

битом народом, по большей части рыбаками, людьми сердечными и

щедрыми. Они в избытке снабжали артистов рыбой, и это было как

бы некоторым вознаграждением за многие месяцы тяжелой голодов¬

ки. Элеонора должна была каждое утро подметать зал, что вызывало

у нее жестокий кашель. «Как я кашляла!..» — вспоминала она впо¬

следствии со смущенной улыбкой.

«Пусть настоящее тебя не волнует. Я за тебя спокоен. Недаром,

едва ты появилась на свет, солдаты уже отдавали тебе честь и брали

ружья на караул»,— порой подбадривал ее отец. Грубость окружав¬

шего ее мира не могла изменить ее натуру. Упрямая, замкнувшаяся в

себе, она сохраняла душевную чистоту и цельность. По словам Ра¬

зи 27, «взгляд ее иногда бесцельно блуждал в пространстве, а иногда,

наоборот, она пристально вглядывалась в какую-то точку прямо перед

собой или поднимала глаза вверх, словно ожидая появления чего-то

другого, нового, что уже предчувствовала» *.

И предчувствие ее сбылось.

«Какая to была весна! — рассказывает Фоскарпыа в романе

Д’Аннунцио «Огонь».— Стоял март. Рано утром, прихватив кусок хле¬

ба, я уходила в поля. Я брела наудачу, не выбирая пути. Целью моих

прогулок были статуи. Я переходила от одной статуи к другой, оста¬

навливалась перед каждой, будто и в самом деле пришла к ним в го¬

сти. Некоторые из них казались мне прекрасными, и я пыталась по¬

дражать их позам, жестам. Но дольше всего я стояла возле изуродо¬

ванных, искалеченных статуй, словно в невольном порыве стараясь

утешить их...».

«В ту весну,—продолжает свой рассказ Фоскарина,—майским ве¬