Элементально
Шрифт:
Утро четверга не предвещало ничего особенного. Я наконец пришла в себя настолько, что смогла вновь взяться за книги. Герман больше не появлялся ни в моих снах, ни в моей спальне. Я специально избавилась от всех подушек, кроме одной, то ли он и в кровати больше не появлялся, то ли обходился без подушек, чтобы не выдать своего присутствия, однако поутру их не прибавлялось.
За окном разыгралась настоящая непогода: ливень и штормовые порывы ветра, так что пришлось отложить идею с прогулкой на неопределенное время и, сидя в кресле, погрузиться в книги с головой. Я впитывала
Я уже была почти готова на открытое противостояние с графом. Почти. Да, почти…
Не хватало самой малости. Последней гадости, низости, проступка. Подлости, которая окончательно разочарует меня в нем. Если бы не тот полет на драконе… Он был собой! Был! Благородным, прекрасным, естественным! Настоящим!
Ну почему все так сложно?!
Герман вошел без стука, и я не заметила бы его, сидя боком к входной двери, если бы не аромат цветов. Повернула голову, озадаченно вскинула брови, оценила роскошь огромного букета неизвестных цветов как минимум пяти видов (но все без исключения огненных оттенков с вкраплениями лилового и черного), а затем перевела взгляд на дракона. По его невозмутимому лицу, застывшему словно маска, сложно было распознать хоть что-то, и я вздохнула. Ну что за детский сад?
Отложила в сторону книгу, понимая, что разговор предстоит не из простых, и села поровнее.
— Я слушаю, ваше сиятельство.
— Я хотел извиниться, — произнес так, будто распоряжался сейчас же его извинить. — Ты права, мое поведение было недопустимо.
Хм…
Красиво говорит. Но что-то не сходится.
Откинулась на спинку кресла, внимательно изучила Германа, цветы…
Либо он научился подслушивать мои мысли, либо снова задуман подлость. В столь своевременное исправление чешуйчатого я не поверю даже под пытками.
— Слушай, мне это не нужно. Не унижайся. Зачем делать то, что тебе неприятно? Мы оба знаем, как ты ко мне относишься. К чему этот фарс?
— А если это не фарс? — В его тоне прорезалась уже привычная злость.
— А что тогда? — удивилась я искренне. — Или ты правда ощущаешь за собой вину? Серьезно?
— Не понимаешь? — Он взглянул так, что, если бы не амулеты, сбежала бы от гневного взгляда на край света.
— Нет.
Герман прикрыл глаза, пряча под веками разгорающееся пламя, и чему-то кивнул, словно подтверждая свои мысли. Наблюдала за ним настороженно, уже не представляя, что он может выкинуть в следующий момент. И этот чешуйчатый меня удивил.
— Я написал тебе письмо. — Он не глядел на меня, казалось, говорил сам с собой, полностью закрыв глаза. — Некоторые мысли я больше не могу озвучивать вслух, но порой получается доверить их бумаге. Быстро не получилось… — Его губы исказила болезненная гримаса. — Но, пожалуйста, прочти. Все, сказанное там, правда.
Букет цветов лег на столик, и в его руках появился листок, сложенный вдвое. Вручив его мне, Герман ушел так быстро, как если бы за ним гнались все демоны ада. Не знаю почему, но я не решалась прочесть письмо минут десять. Казалось, что если сделаю
А вдруг что-то подобное?
Сглотнув, зажмурилась и резко выдохнула. Надо, Марьяша. Надо!
И я раскрыла лист.
Это действительно оказалось письмо, причем довольно длинное, но не с прямым обращением ко мне, а будто изложение разрозненных мыслей. О себе, обо мне, о ситуации в целом. Он назвал меня красивой, я пять раз перечитывала это предложение. Прямо говорил, что хочет видеть меня счастливой. Не объяснял причин и не извинялся, просто констатировал факт: «Когда ты улыбаешься, мне хорошо». «Я ненавижу себя за то, что ты несчастна». «Я никогда не был так свободен, как во время полета с тобой».
И еще много… подобных фраз.
Ни слова о любви, даже намека. Ни слова о том, что я его недостойна. Видимо, до сих пор считал, что моя раса и простое происхождение — не предмет для гордости, но пересмотрел свою точку зрения. Искренность, наивность, упрямство — он упомянул об этих чертах моего характера с едва уловимым, но все же одобрением. Волосы, глаза и почему-то уши — им уделил куда больше слов, описывая, как раз за разом смотрит именно на них.
Под конец письма я сидела красная как рак и даже отложила листок в сторону — так дрожали руки.
Если его цель — свести меня с ума, то он движется в верном направлении. Это были даже не комплименты, а хаотичное изложение собственных ощущений. Он прав, такое действительно сложно произнести вслух, особенно ему. Не нахамит, так убьет одним тоном. А в письме…
Это было очень личное. Настолько, что я чувствовала немыслимое волнение и даже стыд за то, что он пустил меня в свою душу. Раскрыл сокровенное.
Вот только как теперь жить с этим?
Ни о какой учебе речи уже больше не шло. Какие книги? Да я ни слова больше разобрать не могла, не говоря уж о том, чтобы понимать их смысл! Он пошатнул мой мир! Уверенность в правильности решения дала трещину!
А через полчаса ко мне в спальню Бьянка внесла довольно большую корзину, накрытую ажурным покрывалом. Недоуменно проследила, как девушка, аккуратно потеснив букет, поставила корзинку на столик и, присев в книксене, вручила мне открытку.
— Подарок от его сиятельства.
Нахмурилась, не понимая, что он еще задумал, и взяла открытку.
«Ее зовут Пламя».
— Ее? — растерянно произнесла и с ужасом перевела взгляд на корзинку. — Кто там?
— Дракониск, — с благоговением выдохнула служанка и аккуратно сняла с корзинки покрывало. — Очень редкие и дорогие питомцы.
И тут из корзинки раздался требовательный писк. Не вставая с кресла, словно это могло хоть как-то спасти меня от неминуемости встречи, я вытянула шею, но ничего не увидела. И тут она подпрыгнула. Уперлась бордовыми передними лапками в край корзинки, высунула алую заостренную мордочку, взглянула на меня медовыми глазками и хищно облизнулась.
Сглотнула. Если бы не размеры (чуть больше котенка), решила бы, что мне подсунули настоящего дракона. Но таких мелких драконов не бывает, даже когда они сами еще дети. Так что…