Экзамены

Бучарский Вячеслав Васильевич

Как и рассчитывал Дорофеев, в Рогово пришли вечером. Отворачивая с фарватера к берегу, Ведерников, стоявший у штурвала, включил сирену. Протяжный воющий звук означал: «Буду швартоваться!»

Когда сирена умолкла, на «Ласточке» услышали бодрые звуки марша «Прощание славянки». Его включали на теплоходе «Сокол», встречая подходившие за помощью суда.

Так упруго, победно звучал над Рекой в тихих сумерках духовой оркестр, что у Лехи Бурнина полегчало на душе. А вообще-то уже третий день он пребывал в мрачнейшем настроении. Третий день не брал в рот спиртного — и не хотелось!

Когда уходили из Временного, рефрижераторщик Заварзин, довольный тем, что

нашелся недостающий тюк спецодежды (приемщица, молодая девчонка, ошиблась в подсчете перегружаемых тюков), предложил Бурнину:

— Леха, вечерком заходи на баржу. Я согревательным запасся!

— Сколько можно! — сердито ответил Бурнин. — И так пропился до нуля. А мне, понял, в Среднереченске работу придется искать.

— Да ведь не выгнал же тебя Дорофеев!

— Здесь не выгнал, на базе спишет! — Глаза Бурнина сверкнули. — Ему самому недолго осталось капитанить. А с этим прямоугольным треугольником, с механиком, я так и так не уживусь!

— У меня есть деньжата, — простодушно сообщил Заварзин. — Сотни три на книжке осталось с прошлого года. Надо будет — выручу.

— Да не к тому я, — отмахнулся Бурнин. — Вообще как-то… надоело все, понял!

— Ну, твоя воля, — отступился Заварзин.

Уводил теплоход из Временного Ведерников. Капитан не вмешивался. Все правильно сделал Ведерников: отвалил от причала, развернулся и кормой подошел к головной барже. Бурнин передал стоявшему на носу баржи шкиперу Сладкову конец троса, который тот набил на кнехт. Завизжала лебедка, выдавая трос, и «Ласточка» стала удаляться вниз по течению на полную его длину.

«Прощай, город-городок! — думал Бурнин, уже не надеявшийся сюда вернуться. — Скоро слиняет белый цвет с твоих раскидистых черемух. Еще несколько лет постоят эти бревенчатые хаты и блочные двухэтажки, еще несколько поколений огурцов вызреют под пленочными теплицами у частников, несколько раз перейдет из класса в класс ребятня в деревянной школе, еще сотню-другую старых фильмов прокрутят в развалюхе клубе, еще попляшут несколько сезонов на дощатой, обнесенной некрашеным штакетником танцплощадке — и вот однажды надвинется на поселок стадо бульдозеров, и полетит в тартарары весь этот временный уют! А потом набухнет, выйдет из берегов Река, остановленная новой плотиной, — и прощай навеки, поселок Временный! По науке вроде бы так и надо, ради этого и селились. А все равно как-то странно. Жили, устраивались, хлопотали, и вдруг — сматывайтесь, пожалуйста!.. А, брось ты все эти рассуждения! Не бери в голову, Леха, понял!»

Это особые для каждого экипажа минуты, когда судно после долгой стоянки уходит наконец в плавание. Как радостно чувствовать, что кончилось мучительное безвременье стоянки, зависимость от разного берегового начальства и разных, всегда запутанных и чуждых речникам береговых обстоятельств, что началась, быть может, не менее сложная, но более понятная жизнь в плавании. И спешат речники стряхнуть с себя пыль береговую. С первых же минут плавания затевается на судне большая уборка. Все моет команда: палубы, трапы, полы в кубриках, до блеска надраивают чуть ли не каждую пядь своего корабля — привычного и в глубине души любимого дома. Засверкает, заголубеет чистой покраской судно. И каждый подумает: всегда бы так независимо, спокойно, небольшой своей командой-семьей плыть и жить.

Но семьи речников на берегу, далеко, в Среднереченске. А у кого нет семьи, есть койка в общежитии, которая через несколько дней плавания тоже будет вспоминаться. И вот уже считает речник дни до прибытия… Но это потом, в середине пути. А вначале, когда остался

за кормой поселок Временный, даже Леха Бурнин не «сачковал», смывал забортной водой с палубы грязь, нанесенную с берега гостями.

За два дня, пока шли от Временного до деревни Рогово, никаких стычек с капитаном у Бурнина не было. Дорофеев его как бы не замечал — и это Леха переносил спокойно. Куда труднее было терпеть самодовольного Ведерникова. Особенно после того, как в шивере Кабаньей открылась Лехе нечистая игра помощника капитана.

Кабанья была первой из серьезных шивер на пути «Ласточки». Поджидала она теплоход на подходе к острову Кабан — груда скал на острове и впрямь напоминала голову кабана.

В ходовой рубке были Ведерников и Дорофеев. На обратном пути помощник капитана, чтобы лучше изучить фарватер, почти не отходил от штурвала. В выцветшей тельняшке, коротко остриженный, гладко выбритый, Ведерников держался за рога штурвального колеса и то вглядывался в даль, сузив серые, в белесых ресницах глаза, то метал взгляд на страницу лежавшей перед ним лоции. Пока «Ласточка» трое суток шла из Среднереченска во Временный, было перелистано восемнадцать страниц лоции. Теперь она листалась в обратном порядке, и перед глазами Ведерникова находилась уже пятнадцатая страница, где возле левой ее кромки было помечено: шивера Кабанья. И подробно описывалось, какая в шивере глубина, какое течение. В общем-то, так себе шиверка, заурядная. Но достаточно узкая, мелкая, с острыми выступами скального дна, с приличной скоростью воды. Смотреть, короче, надо в оба!

Пронзая взглядом речную даль, Ведерников что-то сказал капитану. Бурнин, сидевший на палубе на диванчике, не слышал их разговора, но заметил выражение беспокойства на квадратном лице помощника капитана. Дорофеев оторвался от книги и тоже посмотрел вдаль. И что-то спокойно ответил Ведерникову, после чего тот оставил штурвал и за колесо взялся капитан. Ведерников еще немного потоптался рядом и спустился в кубрик. Через Кабанью шиверу Дорофеев провел теплоход и отстававшие на тридцатиметровую длину троса баржи, как по рельсам: точнехонько по оси судового хода. Когда в самом узком месте шиверы скорость встречного течения стала максимальной, теплоход резко потерял скорость, но не забуксовал, а полегоньку, метр за метром, карабкался. Взбирались вверх по склону падавшей воды под самыми скалами — можно было прочесть все надписи на них, сделанные масляной краской (память о стоянках терпевших аварии гидростроевских судов), — и выбрались на спокойный плес, начавшийся за шиверой.

Бурнин вошел в ходовую рубку, когда капитан еще метался в ней, делая полные обороты штурвальным колесом то в одну, то в другую сторону.

— Понял, как шеф проголодался! — сказал он запыхавшемуся, потному Дорофееву. — А вот плес начался — он теперь выйдет. На спокойном месте можно и порулить!

— Это его право, — не слишком любезно заметил Дорофеев. — Он свои восемь часов давно отстоял.

— Это и ежу ясно, что шеф всегда прав. Зачем, понял, самому баржи уродовать, когда есть капитан!

— Ай, Леха, заткнись!

— Не, капитан, ты все-таки скажи: очко у него не железное, факт!

— Леха! Не тебе критику наводить! Ты лучше вот что запомни: осуждать людей — самое легкое дело. А пугать — это еще легче. Только знай: самый последний и самый несчастный человек тот, кого все боятся! Потому что кого боятся, того и ненавидят. А ненависть — это страшнее даже смерти!

— В книжке своей вычитал, что ли? — усмехнулся Бурнин.

— Нет, это мать мне говорила. А моя мама жизнь глубоко понимала.