Экзамен
Шрифт:
«А мы знали материал – ». Она думала об этом, наклонив голову и глядя на ломтик ветчины, который зажала в пальцах. Это лицо… Он отнял у него пиджак, который сам же положил ему под голову. Она старалась проглотить, потянулась за своим стаканом; может, если запить глотком пива, – вкус получился отвратительный, интересно, что если сначала съесть сандвич, а потом – пиво, потом опять сандвич, то еще ничего. А вот если (все равно как хватануть ложку горячего жаркого и запивать вином, чтобы охладиться; такая смесь во рту получается, просто мерзость – ).
Хуан
– Тепка-растрепка, лягушачья попка, не печалься, не болей, выздоравливай скорей.
Клара положила сандвич на тарелку и прижалась лицом к груди Хуана; тот обнял ее рукою, отгораживая от всего вокруг.
– Пошли, подышим на улице, – сказал Андрес репортеру. – А ты, Стелла, останься.
На улице еще не совсем стемнело, свет, казалось, падал сверху. Порт тонул в тумане, люди выныривали из тумана, переходили через улицу или останавливались на углу (несколько человек уже стояли там и тихо разговаривали). Человек на другой стороне осторожно раскуривал сигарету. Репортер некоторое время рассеянно смотрел на него. На лицо, на руки налипала влажная, вязкая пленка. Казалось, будто ты грязный.
– Знаешь, – сказал Андрес. – Надо их каким-то образом вытащить отсюда.
– Согласен, – ответил репортер. – Скажи – каким.
– Скажи, скажи… Посмотри на эту букашку.
Бабочка отыскивала
двери
в бар.
– Угу.
– Бедняжка из кожи лезет вон, а открытая дверь у нее перед носом. Поразительно, до чего бабочки удобное пособие для практической философии.
– Все мои симпатии – на стороне бабочек, – сказал репортер.
– Они оба упрямятся, – сказал Андрес. – Сам не знаю, как мне их убедить.
– Понятно.
– В конце концов, мы с тобой можем остаться. И Стелла – тоже. Что с нами может произойти?
– Ничего. Здесь вообще никогда ничего не происходит.
– Они – другое дело. Не знаю, но мне так кажется.
– Да, – сказал репортер и раздавил букашку, которая ползла по его ботинку; букашка треснула сухо и весело. Глядя в глубину улицы (там, на земле, рядом с дощатым настилом стоял оставленный им стакан), он различил слабое свечение (его поглощал туман) – это меж желтых лоскутьев тумана голубоватым огнем светились доски, служившие тротуаром.
– Смотри, дурной свет, – сказал он. – Сырость, гниение, а в результате всегда – прелестный голубой свет.
– Небо – это брюхо мертвого прошлого, – произнес голос Хуана. Он поравнялся с ними. – Красивые вещи говорятся сегодня ночью…
Андрес собрался, было, ему ответить, но тут послышался пронзительный свист и хриплый крик со стороны центра, а над Виамонте занялся красноватый отсвет, окрасивший и туман, и воздух далеко, насколько хватало глаз.
– Ca chauffe [89] , – сказал репортер и тихо присвистнул. Группа людей на углу тотчас же рассыпалась, на бегу роняя обрывки фраз. Остались только человек, спокойно куривший на углу Бушара, и черный грязный пес, лаявший в небо.
89
Это
– Дай мне поговорить с ним, – сказал Андрес репортеру. – Хуан, пройдемся немного.
– Давай, – сказал Хуан, глядя вслед репортеру, возвращавшемуся в бар. – Пусть он посидит с девочками. Ты слышал крики?
– Посмотри туда, – сказал Андрес. Отсюда зарево в небе казалось еще ярче. – Интересно, что это не похоже на пожар.
– Туман, – сказал Хуан. – Начинает по-настоящему действовать на нервы. Да еще стреляют…
Грузовик, набитый людьми, въехал на территорию порта, развернулся за баром, словно выбирая направление, и покатил в сторону реки. Фары стригли туман.
– Вот, – сказал Андрес, – точно так должны поступить вы, и сейчас же, не раздумывая. Увези ее отсюда.
– Ничего себе условие ставишь, – сказал Хуан. – Не раздумывая. Правильно. Правильно.
– Пожалуйста, – сказал Андрес. – А если снова все ограничится словами…
– Действительно, прости. Я ничуть не сомневаюсь в твоих добрых намерениях. Но это же глупо. Легко сказать: увези ее, но, во-первых, я не вижу, почему —
– Если что-то еще и можно увидеть, то именно это, – сказал Андрес. – И, пожалуйста, отбрось самолюбие.
– Но ты сам собираешься остаться, – сказал Хуан, останавливаясь.
– Не знаю еще. Отвезу Стеллу к матери, в Касерос. Не думай, что я собираюсь оставаться тут, в центре, как прикованный.
– Касерос, – сказал Хуан. – Лично мне кажется, что уже и до Касероса добраться нельзя.
Андрес пожал плечами. Ему не приходило в голову подумать о себе, заранее подумать о том, что он будет делать. Решение всегда приходило само собой: просто вдруг хотелось сделать то или иное, и это было свободно принятое решение. А Хуану он сказал неправду, сказал первое, что пришло в голову, – дружеский упрек Хуана толкнул его на это.
– Может быть, – сказал Андрес. – Но тебя я прошу: уходите с ней сейчас же. Я тебя прошу.
– Почему? – сказал Хуан задиристо, как большой ребенок.
– У меня нет объяснений, есть только страх. Ты же видишь, в каком состоянии Клара.
– Еще бы, такое нам устроили.
– Увози сейчас же.
Поскольку Стелле хотелось есть, для нее заказали еще сандвич.
– Прошу тебя, ешь поскорее и пойдем, – сказала Клара. – Вы не чувствуете, что-то горит?
– Это запах от цинковых крыш, – сказал репортер. – Но жара должна бы уже спадать. Да, здесь становится многолюдно. Какие лица. Боже мой. Я бы не удивился —
(и тут он удивился, вспомнив спину человека, закуривавшего сигарету на углу улицы), – если бы сюда вошел этот ваш славный профессор.
– Не думаю, – сказала Клара. – Он, наверное, уже сгнил наполовину за своим столиком в «Швейцарском».
– В ожидании автомобиля декана, – сказала Стелла, и репортер горячо поздравил ее и помог освободиться от гигантской бабочки, которая вознамерилась пройтись по ее лицу. Среди вошедших многие были в рубашках, но большинство – матросы. Один, уже совсем пьяный, подошел к столику —