Экстрасенс
Шрифт:
Я вытащил камеру из сумки и, положив на землю между ног, внимательно осмотрел. Это был «Панасоник» формата mini-DV с большим видоискателем и жидкокристаллическим монитором. Аппарат можно было носить на плече, ставить на штатив, таскать почти у самой земли — короче, по-всякому. Я видел такие у телевизионных операторов на выезде. Стоил такой аппарат, по словам Косилова, три штуки баксов.
Я нащупал на боку аппарата кнопку, открывающую кассетный блок. Камера издала пару забавных пиликающих звуков, как на железнодорожном вокзале перед объявлением посадки на поезд, и выплюнула мини-кассету.
«Да ну, черт, не все ли равно?! Ты уже держишь камеру в руках !»
Я вытащил кассету, просмотрел остаток ленты. Серега не упоминал, менял ли он кассету с того момента, когда сбросил на диск материал о похоронах депутата Колыванова. В любом случае выходит, что на ней записаны последние убийства, «совершенные» Косиловым. Пленки оставалось еще минут на 20–25, значит… кхм, значит, при желании я мог бы увидеть, как камера убивала «хаммер», косиловскую кошку и еще кого-то, о ком Серега не упоминал. Вот только особого желания смотреть все это я не испытывал.
Колыванов, Колыванов, Колыванов. Что же ты сделал с этим «Панасоником»?
Я сунул кассету обратно, камера плавно и с тем же пиликаньем ее заглотила. Все, она готова работать дальше.
Я посмотрел на противоположный берег речушки. Экскаваторы расчищали площадку под будущие элитные многоэтажки. Еще раньше на этом месте рабочие выкорчевали все деревья, испоганив вполне живописный берег. Скоро в двадцати метрах от воды будет стоять новый квартал. Что ж, долой самобичевание и самокопание, даешь квадратные метры любой ценой!
Ну не гады, а?!
Я навел объектив на стройплощадку, поймал на дисплее одну из грязных ворчащих машин. «Наехал» зуммером. В кабине сидел молодой парень в коричневом комбинезоне, загорелый, вспотевший и какой-то даже счастливый. Он ловко орудовал рычагами и улыбался. Чего ты скалишься, урод? Скоро твоим детям гулять будет негде — останется один асфальт и тротуарная плитка…
Я усмехнулся сам себе. Пламенный борец за справедливость. Боже, какой бред!
Мой большой палец завис над красной кнопкой с короткой и угрожающей надписью «rec». Камера стала нагреваться сильнее. Мне показалось даже, что я чувствую ее вибрацию, как у бритвенного станка с батарейкой в рукоятке. И еще я ощущал дичайший, просто невообразимый азарт, возбуждение, сравнимое с сексуальным, страх и какое-то дурацкое чувство триумфа. Леонардо Ди Каприо, стоящий на носу «Титаника» и вопящий «Я — властелин мира!», просто дитя неразумное по сравнению со мной.
Я остановился в последний момент. Отвел большой палец и сделал плавный «отъезд» зуммером. Теперь в поле зрения камеры была вся площадка — со всеми уродующими ее машинами, оставшимися от деревьев пнями и горами строительного мусора.
Черт знает что со мной происходило тогда!
Я нажал на кнопку.
Снимал около минуты, сделав панораму объекта слева направо, затем выключил аппарат и быстро убрал его в сумку. По лбу покатился пот, дыхание участилось. Почему-то подумалось, что именно так чувствуют себя террористы, нажимающие кнопку дистанционного взрывателя. Если, конечно, эта мразь
Я поднялся со ступеньки, отряхнул задницу и сел в машину. Интересно, какого эффекта следует ожидать на этот раз?
Едва я сунул ключ в замок зажигания, как зазвонил сотовый телефон. Я едва не подпрыгнул. Нервы были как канаты, ей-богу…
— Алло?
— Пы-привет. — Это Косилов, не к ночи будь помянут. — Тэ-ты… ещще жив?
Я раскрыл рот. Какой-то гадкий вопрос и очень странный голос.
— В каком смысле?
— Ну… — Серега замялся. — Я слышал новости утром по радио. Тебя, наверно, по всему городу с собаками ищут.
Я промолчал. Серега тоже не торопился что-то добавлять. Может быть, и он видел сегодня на своих потных руках нечто похожее на кетчуп?
— Что будем делать? — спросил я наконец. На большее меня не хватило.
— Пока не зы… знаю.
— Почему пока?
— Потому что… — Он перевел дыхание. Очевидно, слова ему сегодня давались с особым трудом. — Па… патаму что еще ничего не закончилось.
— В каком смысле? — У меня похолодела спина.
Он не торопился с ответом, но я чувствовал, что на сей раз дело не в проблемах с дикцией.
— Серж! — поторопил я.
— Короче, Витя… Я когда сегодня увидел это по телевизору, то подумал, что… Кстати, у тебя есть время?
— Если ты не собираешься пересказывать передовицу «Коммерсанта»…
— Н-нет… У меня просто есть кое-какие мысли, я много думал и позавчера, и вчера, когда ты привез меня домой, и раньше…
Я огляделся вокруг, нервно постучал пальцами по рулю. Я не вынесу его философского мычания!
— Короче, Вить, надо было камеру разбить сразу. Зря я тебе ее показал.
— Зашибись!!! — разозлился я.
Мне только сослагательного наклонения сейчас не хватало!
— Что тебе зашибись? — как будто усмехнулся Серега.
Он прекрасно понимал, что я чувствую, и словно бы испытывал какое-то мрачное удовольствие, как вчера, сидя на пассажирском сиденье моего автомобиля и капая мне на мозги. Зачем он сейчас позвонил?
Именно этот вопрос я ему и задал, покусывая губу и продолжая изучать пейзаж на противоположном берегу реки. Там ничего не изменилось, экскаваторы все так же настойчиво рыли землю.
— Зачем позвонил? — переспросил Косилов и замолчал.
— Не томи, Серега, говори что-нибудь!
Недолгое молчание в трубке, затем как-то грустно и даже пугающе:
— Я тебе не все вчера рассказал…
У меня снова внутри все похолодело.
— Не понял…
— Да вот так… Знаешь, Вить, я давно перестал получать удовольствие от того, что я делаю. Несколько дней назад мне казалось, что все пы-проблемы можно утопить в работе, но ни черта не получается. У каждого человека на пути стоит забор. Это не простой дощатый заборчик, как вокруг с-стройплощадки, в котором всегда можно найти дырку, а такая… кхм… конкретная бетонная баррикада. Вся фигня в том, что ты не знаешь, как далеко она от тебя находится. Ты идешь, идешь, любишь женщин, покупаешь и продаешь, спишь, ешь, думаешь, что тебе еще топать и топать, но вдруг — бы-бы-бац! Перед тобой сплошной серый бетон…