Экстр
Шрифт:
– Мое сознание ни в чем не уступает твоему.
– Но как же это возможно?
– У меня такое же сознание, как у всякого человека.
Жизнь сознается через боль, вспомнил Данло. Глядя на разноцветные огоньки, составляющие лицо Эде, он задумался над этим изречением, столь близким его сердцу. Это и есть мой личный тест на степень сознания, понял он: способность чувствовать боль.
Он сказал об этом Эде, и тот ответил: – Есть разные виды боли.
– Да. – Данло зажал рукой глаз, борясь со знакомой, прошивающей голову болью. – Но боль – всегда боль. Она
– Когда-то я был человеком, во многом похожим на тебя, – напомнил Эде. – И страдал от физической боли, как всякий человек. Когда я поместил свой разум в компьютер и покинул тело, я думал, что избавился от боли навеки. Но духовная боль сильнее физической. Бесконечно сильнее.
– Я это уже слышал.
– Думаешь, это не больно – покинуть свое тело и преобразиться в световые штормы своего компьютера?
– Откуда мне знать?
– Думаешь, я не страдал три тысячи лет от страха потерять какую-то важнейшую часть моего человеческого “я” – потерять себя – в этой огромности?
– Я не знаю.
– А когда я раз за разом сокращал себя в своей битве с Кремниевым Богом – по-твоему, это самоурезание не приносило мне мучений?
– Может быть. Или ты просто запрограммирован на то, чтобы называть это мучениями.
– Можешь ты себе представить, что значит быть богом?
– Нет.
– Я скажу тебе. Если бы я захотел, то мог бы в миллионную долю секунды передумать все мысли, хранящиеся в библиотеках человечества.
– Мне… жаль тебя, – сказал Данло.
Лицо Эде приняло горестное выражение.
– Я потерял почти все. Даже ту великую сюрреальность, с помощью которой Кремниевый Бог уничтожил меня. Ее прежде всего. Не могу тебе сказать; насколько она была совершенна. По красоте. По деталям. Я видел, как переделывается вселенная, видел чуть ли не до последней молекулы. Видел, как преображаюсь я сам, становясь еще огромнее. Видел системы собственной развертки и связи, видел, как буду создавать информационные экологии, которых эта вселенная еще не знала. Я понимал, что это будет такое – знать по-настоящему. Знать почти все. А теперь я все забыл. У меня осталась только память о моей памяти, да и то совсем слабая.
Данло стоял, вертя в пальцах стебелек голубой розы, и слушал рассказ Эде о том, чего тот лишился. Эде, по его словам, восстановил историю галактики Млечного Пути.
Начинаясь от зажигания первых звезд, она охватывала возникновение звездных систем и появление таких рас, как Шакех, Эльсу и божественная Эльдрия. Все это теперь забыто, как и секрет уничтожения Кремниевого Бога, который Эде узнал в самом конце их битвы. Забыл он и поэму, которую складывал тысячу лет. Он помнил только причину, по которой задумал ее сочинить: ему захотелось соблазнить одну богиню, живущую в Вальдианском скоплении галактик, которое лежит в пятидесяти миллионах световых лет по направлению к скоплению Ярмиллы. Это он помнил, но сами стихи стерлись из его памяти. И неудивительно, сказал он: ведь каждое из шестидесяти шести триллионов “слов” этой поэмы было само по себе массивом информации, представленным в изящных
– Терять по частям самого себя – мука невыразимая, – сказал Эде, – но это еще не самое страшное.
– Что же страшнее?
– Не знать.
– Не знать чего?
– Не знать, действительно ли я – это Я. Не знать, кто я на самом деле.
– Мне жаль тебя, – сказал Данло. Гримаса, которую мимическая программа Эде изобразила на лице голограммы, выглядела весьма убедительно: можно было подумать, будто Эде и правда испытывает сильную боль.
– Кремниевый Бог убивал меня, – сказал Эде. – У меня оставались считанные наносекунды, чтобы написать финальную программу себя самого. Значит, эта программа и есть мое “я” – если это “я” вообще где-то есть.
Данло кивнул, прижимая к губам лепестки искусственной розы, и Эде рассказал ему, как трудно писать такую программу второпях. Рассказал, как досадовал из-за необходимости втискивать свое огромное “я” в тип личности, не могущий вместить во всей полноте реального Эде. Но иного выбора у него не было. С помощью набора человеческих качеств, взятых из таких источников, как Эннеаграмма[ Описание девяти древнеегипетских божеств. ], цефическая система вселенских архетипов и старая земная астрология, он слепил персону, личность, себя. Для ИИ-программы это была тонкая работа, хотя и не совсемтщательно выполненная. Эде, естественно, остался недоволен и ей, и тем собой, каким стал теперь.
– Где зеркало, в котором я мог бы увидеть свое отражение? – вопрошал он. – Как мне узнать, что я – это я, Николос Дару Эде?
– Я тоже не знаю, кто ты, – сказал Данло, глядя на голубую розу. – Личность, сознающая свое сознание, или только программа для управления машиной. Но ты – это ты, правда? Вот настоящее чудо. Ты не можешь быть ничем, кроме того, что ты есть. Разве этого мало?
– Да. Этого мало.
– Ну… извини тогда.
– Есть кое-что, чего я хочу, я запрограммировал себя хотеть этого больше всего.
– Что же это?
Глаза Эде вспыхнули, и он сказал: – Хочу снова стать человеком.
– Нет! – в~изумлении воскликнул Данло.
– Хочу снова быть человеком, иметь тело и дышать воздухом. – Но ты сам сказал…
– Я сказал, что существование в виде чистого разума неизмеримо выше человеческого. Но что, если я заблуждаюсь? Я хочу знать, так ли это. – Эде посмотрел на цветок в руке Данло. – Хочу снова почувствовать себя живым. Хочу опять нюхать розы. Боюсь, я уже позабыл, что это такое – реальная жизнь.
– Ты хочешь невозможного, – с грустью ответил Данло, покачав головой.
– Вероятно. Но голубая роза на Старой Земле тоже считалась чем-то невозможным, пока ботаники не вывели ее в конце Веков Холокоста.
– Человек – не роза.
– Я думаю, что Твердь овладела секретом воплощения, – с надеждой на лице сказал Эде. – Мне кажется, Она воплощается в человеческую оболочку с легкостью анималиста, создающего свои персонажи.
– Возможно, ты прав. – Данло потупился, не желая рассказывать Эде о неудачном воплощении Тверди в Тамару.